Чтение онлайн

Ведущий сделал паузу, глядя в камеру с выражением сдержанного профессионального интереса.

— Предварительные результаты за первый месяц показывают следующее. Скорость обработки полей в пилотных деревнях выросла в среднем на двадцать три процента по сравнению с контрольными, где сохраняется прежний уклад. Доход крестьянского двора увеличился на девятнадцать процентов. Количество торговых сделок, зафиксированных казёнными комиссиями, превысило показатели контрольных деревень вдвое. Содружество с интересом следит за этим экспериментом, и наш канал продолжит освещать его ход.

Про урожайность пока говорить было рано — ничего ещё не созрело, поэтому ведущий о ней умолчал.

Заставка программы сменилась рекламной вставкой. Я выключил звук и несколько секунд смотрел на экран, позволив себе скупое удовлетворение.

Репортаж выглядел так, словно «Содружество-24» самостоятельно заинтересовалось необычным экономическим экспериментом в далёких княжествах. Диковинная затея провинциального правителя, решившего потрясти вековые устои. Никакой прямой поддержки, никаких восторженных комментариев. Цифры, графики, интервью с крестьянами и помещиками, сравнение с контрольными деревнями. Сухо, профессионально, убедительно.

Именно так и было задумано.

Суворин не мог хвалить меня открыто. Ещё полгода назад его канал вёл информационную войну против Угрюма, и резкая смена курса вызвала бы подозрения у той части аудитории, которая помнила прежний тон. Поэтому он направлял съёмочные группы в пилотные деревни под предлогом освещения «эксперимента, вызвавшего споры в экспертном сообществе». Еженедельные репортажи шли в рубрике экономической аналитики, и каждый выпуск содержал одну и ту же простую структуру: вот пилотная деревня, вот контрольная рядом, вот разница в цифрах. Зритель делал выводы самостоятельно, а значит, верил в них крепче, чем поверил бы любой передовице.

Параллельно работали другие каналы. Станислав Листьев, чей «Голос Пограничья» за полтора года из крохотного листка превратился в уважаемое издание, публиковал развёрнутые материалы для читателей попроще. Его журналисты ночевали в тех же деревнях, ели с крестьянами из одного котла и записывали истории от первого лица. Листьев умел находить точные, живые слова, понятные мужику, никогда не державшему в руках газеты. А Виктория Веденеева и ещё четверо блогеров, отобранных главой Информационного приказа, несли ту же мысль в Пульс, адаптируя её для молодой аудитории: короткие заметки, яркие сравнения, наглядные примеры. Три потока информации, три стиля, три аудитории, одно послание.

При мысли о Веденеевой я невольно потёр переносицу. Вчера пресс-секретарь показала мне её последнюю публикацию из пилотной деревни Берёзово под Костромой. Виктория, отправленная туда снимать работу земельной комиссии, каким-то образом умудрилась за один день: влезть в спор двух крестьянок на рынке, рассудив его с помощью весов, которые ей одолжил торговец; научить местного старосту делать «самоснимки» на магофон, после чего его усатая краснощёкая физиономия с подписью «реформы на земле» разлетелась по Пульсу тиражом в двадцать тысяч просмотров; и чуть не утонуть в пруду, куда полезла фотографировать кувшинки для «атмосферного кадра». Из водоёма её вытащил местный житель, после чего Виктория тут же записала с ним восторженное интервью о том, как изменилась его жизнь после перехода на арендный договор. Мужик, ошалевший от внимания мокрой блондинки с магофоном в розовом пушистом чехле, наговорил столько тёплых слов о реформе, сколько не произнёс бы и под Императорской волей.

Материал набрал больше просмотров, чем аналитический репортаж «Содружества-24» за ту же неделю. Я вздохнул. С тех пор, как Веденеева окрестила меня в Эфирнете «последним романтиком Пограничья», от этого прозвища я так и не отделался. Ярослава до сих пор припоминала его с характерной кривой усмешкой. Впрочем, нельзя было отрицать очевидное: что бы Виктория ни вытворяла, результат неизменно работал лучше, чем любая выверенная аналитика.

Мысль об Информационном приказе зацепилась за другую. Я отвернулся от маговизора и посмотрел в окно, где тёплый майский дождь чертил косые полосы по стеклу.

После того как Бастион заработал, Суворин стал моим вассалом, а число подконтрольных территорий перевалило за полдюжины, стало очевидно, что одной разведкой Коршунова и личными договорённостями с медиамагнатом не обойтись. Мне требовался человек, который возьмёт на себя всё направление работы с информацией: задаст государственную линию, определит, какие темы раскручивать, какие придержать; скоординирует газеты, каналы, блогеров и агитаторов; выстроит картину мира, которую мои подданные увидят, прочитают и примут за свою.

Набралось четыре кандидата с регалиями на бумаге, ещё двоих порекомендовал сам Суворин. Я провёл с каждым от получаса до часа.

Первым пришёл бывший начальник отдела цензуры из Ворожнеского княжества, тучный мужчина с потными ладонями и привычкой говорить шёпотом. Он двадцать минут объяснял мне, как эффективно «перекрывать нежелательные информационные потоки» и «фильтровать деструктивный контент», пока я не понял, что весь его опыт сводится к вычёркиванию неугодных статей и запугиванию редакторов. На вопрос, как он собирается продвигать нужные идеи, цензор растерялся и предложил «издать указ об обязательном патриотическом воспитании».

Вторым был бывший секретарь Боярской думы Тамбова, сухопарый педант, который принёс с собой папку из сорока страниц с «Проектом регламента информационной деятельности». Регламент предусматривал создание семнадцати комитетов, трёх наблюдательных советов и ежеквартальную аттестацию всех журналистов княжества. На вопрос, читал ли он хоть одну газету за последний месяц, секретарь ответил, что газеты — это «низкий жанр, впрочем, как и беллетристика», а «настоящая литература пишется годами и должна хорошенько отлежаться».

Третий, бывший театральный режиссёр из Ярославля, оказался обаятельным болтуном, который полчаса рассказывал мне о силе драматургии и влиянии на умы, а когда я попросил его сформулировать три ключевых послания для крестьянской аудитории, надолго замолчал, после чего предложил «поставить пьесу о величии русского духа» и тут же озвучил бюджет в сто тысяч рублей.

Четвёртым, пятым и шестым кандидатами я заниматься не стал, потому что на собеседование пришла женщина, которую никто не приглашал.

Савва Михайлович доложил, что в приёмной ожидает некая боярыня Ягужинская, настаивающая на встрече. Фамилия показалась знакомой. Я пригласил её войти.

В кабинет вошла высокая худая женщина лет тридцати пяти с преждевременной сединой в тёмных вьющихся волосах и лицом, на котором красота боролась с усталостью и проигрывала. Полные губы, глубокие морщины вокруг глаз, резко очерченные скулы с родинкой на щеке. Спину она держала так прямо, словно её привязали к доске, и я понял, что это не гордость, а привычка не показывать слабость людям, которые научили её, чем заканчивается слабость.