Чтение онлайн

Правила первого этапа были просты до прозрачности. Артефакты-регистраторы фиксировали объективные показатели каждого участника: скорость плетения заклинания, точность контроля, стабильность энергетической структуры, объём пропущенной через мага энергии. Цифры выводились на табло в реальном времени, и побеждал тот, чьи показатели оказывались выше. Минимальный простор для нечестного судейства, никаких субъективных баллов за «красоту исполнения» или «академическую традицию». Участвовали отдельные ученики от всех семи академий в индивидуальном зачёте.

Павел Одинцов стоял у края площадки, разминая пальцы. Высокий блондин с резко очерченными скулами и холодными светлыми глазами, год назад он был воплощением сословной спеси, младшим сыном костромского боярина, привыкшим смотреть на простолюдинов сверху вниз. Он называл их «чернью» в столовой, он демонстративно садился за отдельный стол, он кривился, когда крестьянский сын задевал его локтем в коридоре. Потом были месяцы тренировок, командных полос препятствий, из которых невозможно выбраться поодиночке, были ночные дежурства плечом к плечу с людьми, которых он ещё вчера презирал. Была война с Муромом, где Одинцов вместе с Воскобойниковым и Вороновым зачищал снайперские позиции под Булатниково, и после того боя вопрос, какая кровь льётся в чьих жилах, перестал для Павла значить хоть что-то.

Первым состязанием в программе значилась скорость плетения заклинаний, и задание было предельно простым: пробить стандартный защитный контур третьего порядка за минимальное время. Артефакт-регистратор на штативе, направленный на площадку, фиксировал каждую сотую долю секунды от момента начала формирования заклинания до разрушения контура.

Противник от московской делегации оказался знакомым. Одинцов узнал его сразу, и по тому, как дёрнулся его подбородок, было очевидно, что встреча не доставила ему никакого удовольствия. Москвич, высокий парень в щегольском пиджаке с вышитым гербом, выйдя, на площадку, крикнул так, чтобы слышали на трибунах:

— Одинцов! Павлуша! Вот так встреча! Рад тебя видеть, давно не виделись! Как жизнь, как семья?

Трибуны видели обаятельного молодого человека, который искренне приветствует старого приятеля. Московская делегация одобрительно кивала. Кто-то из зрителей улыбнулся, тронутый этой сценой. Москвич приобнял Павла за плечо, подвёл ближе, и только тогда, наклонившись к самому уху, заговорил вполголоса, не переставая улыбаться:

— Слышал, ты теперь с мужиками ешь из одной миски? Отец тебя в Угрюм сослал или ты сам сбежал? Ну ничего, кому-то же надо и крестьянских детишек учить грамоте, верно?

Со стороны это выглядело как дружеское напутствие перед выходом на площадку. Ни один зритель даже с первого ряда не расслышал слов. Расчёт был безупречен: публичная вежливость, за которой не спрячешь ответной резкости, потому что для всех вокруг москвич «просто поздоровался со старым другом». А каждое слово летело не столько в Павла, сколько в его отца, намекая, что старый боярин совершил ошибку, отправив сына в деревню к мужикам.

Одинцов медленно стряхнул чужую руку со своего плеча, посмотрел москвичу в глаза и ответил ровным голосом, не понижая и не повышая тона:

— Я рад, что ты по-прежнему силён в речах, Серёжа. Посмотрим, как у тебя с заклинаниями.

Противник первым ступил к артефакту. Классическая школа: красивые широкие пассы, чёткие вербальные компоненты, каждое движение отточено до зеркального блеска. Энергетическая структура атакующего заклинания формировалась довольно шустро, нарастая слоями, и ударила по защитному контуру плотным, эффектным залпом земли. Кристалл регистратора вспыхнул, выведя на табло результат: семнадцать секунд. Московская делегация одобрительно закивала.

Одинцов вышел на площадку. Ни одного лишнего жеста. Короткая ключ-фраза, совсем от вербальных компонентов пока отказаться не получилось, минималистичное движение руки от плеча к цели. Заклинание сформировалось в два дыхания и ударило по контуру сфокусированным импульсом, лишённым всяких украшений. Контур лопнул с сухим треском. Кристалл мигнул. Табло: девять секунд.

Улыбка на лице москвича застыла, словно он забыл, что она ещё на нём. Несколько мгновений он продолжал смотреть перед собой, потом медленно повернул голову к табло, словно надеясь, что цифры изменятся. Они не изменились. Он стоял перед трибуной, где минуту назад шутил, и каждый теперь глядел на табло, а потом на него.

Павел негромко обронил:

— Ну что, Серёж, ещё что-нибудь про мужиков скажешь?..

Москвич дёрнул подбородком, будто его ударили наотмашь. Лицо сделалось серым. Наставник московской команды, сидевший в ложе, вскочил на ноги и потребовал перепроверить показания артефакта. Артефактор подошёл к регистратору, провёл диагностику, сверил показания с эталоном и подтвердил: девять секунд, данные корректны, отклонений нет. Наставник тяжело откинулся на спинку, уперев взгляд в пол. Его помощник наклонился и начал шептать что-то про калибровку, но был обрублен коротким:

— Артефакт в порядке. Закройся!

Павел поймал взгляд отца на трибуне. Старый боярин, хитрец, переживший трёх князей Костромских, не улыбался и не аплодировал сыну. Он чуть заметно кивнул ему. Павел увидел этот жест, и на секунду его лицо изменилось. Не радостью, нет. Облегчением. Целый год он не знал, правильно ли поступил, уйдя в Угрюм. Теперь он получил свой ответ.

Алексей Морозов вышел на площадку следующим. Сын Никиты Дмитриевича, костромской боярин с серыми отцовскими глазами, три года протоптавшийся в Казанской академии без заметного прогресса несмотря на стоимость обучения в тысячу рублей в год. Отец перевёл его в Угрюм, и за полтора года здесь Алексей набрал больше, чем за все предыдущие годы обучения вместе взятые: прямолинейный, не стесняющийся признать собственные ошибки, он впитывал практическую методику Угрюма с жадностью человека, которого наконец начали учить по-настоящему.

Вторым состязанием в программе значилась точность контроля, и организаторы выбрали для неё весьма нетривиальную задачу. Суть заключалась в следующем: маг должен был сплести из своей стихии трёхмерную фигуру по заданному чертежу, отражённому на скрижали, закреплённой рядом с площадкой, и удерживать её в воздухе заданное время. Чертежи не щадили участников: переплетённые кольца, узлы, сложные геометрические структуры, требовавшие одновременного контроля десятков энергетических нитей. Артефакт-регистратор сканировал форму в реальном времени и сравнивал её с эталоном, начисляя штрафные баллы за каждое отклонение. Фигура распалась раньше срока — штраф. Кольцо сместилось на полсантиметра — штраф. Чем сложнее получалась конструкция и чем дольше маг её удерживал, тем больше баллов набирал.

Противником оказался ученик Казанской академии. Он был сыном богатого рода: фамильная вышивка на манжетах рубашки, баснословно дорогие браслеты на обоих запястьях, осанка человека, привыкшего, что остальные пытаются ему угодить. Он узнал Морозова и с искренним, незлобным удивлением спросил:

— Морозов? Тебя же отчислили?..

Не отчислили. Отец перевёл. Казанец этого не помнил, потому что для него Алексей Морозов никогда не существовал как отдельный человек. Серая мышь между занятиями по этикету и балами для «перспективных родов». Он не вкладывал в вопрос ни злости, ни презрения. Он действительно не запомнил. И именно это оказалось хуже любого оскорбления.