Чтение онлайн

Морозов промолчал, дёрнув щекой. Вышел на площадку и сделал то, что умел лучше всего: сплёл из воды фигуру быстрее, чище и с меньшим расходом энергии, чем его соперник. Водяная конструкция Алексея повисла в воздухе, переливаясь на солнце, безупречно повторяя каждый изгиб эталона. Казанская конструкция расплылась к третьей минуте, потеряв симметрию на внешних кольцах.

Наставник казанской команды потерял бесстрастность. Он развернулся к своему подопечному и прилюдно начал его отчитывать, повысив голос до такой степени, что ближние ряды притихли. Наставник тверской команды, наблюдавший за сценой, склонил голову набок и негромко, с ядовитой вежливостью произнёс:

— Ну что, Степан Григорьевич, больше не смешно?

Проигравший молодой маг торопливо заговорил, обращаясь уже не к наставнику, а в пространство вокруг себя:

— Послушайте, артефакт явно не откалибровали, он новый, я вчера плохо спал, и вообще точность это ещё не всё мастерство, дайте мне задачку посложнее…

Наставник тверской команды презрительно скривился и отвернулся. Парень продолжал объяснять, но уже в пустоту, уже никому. Кто-то из рязанской делегации, наблюдая за ним, фыркнул:

— Гляди, как заюлил. Аж жалко смотреть.

Казанский ректор в своей ложе, тот самый грузный мужчина, листавший программу как детскую книжку, сидел с хмурой физиономией и больше не хмыкал.

Фёдор Шукаловский вышел на площадку для третьего состязания. Его семья была из тех обедневших родов, где гордость давно стала единственным наследством: отец погиб от Бездушных, родственники годами оспаривали имущество, а мать Евдокия в одиночку тянула троих детей. В Угрюм Фёдор попал по программе для малоимущих, где обучение оплачивалось из казны, и за первые полгода обучения вырос на целый ранг, став одним из лучших на курсе. Каждая тренировка для него была не упражнением, а шансом вытащить семью со дна.

Третьим состязанием стал объём и фокусирование энергии, и именно эта дисциплина собрала больше всего зрителей у ограждения, потому что понять происходящее мог любой человек, даже далёкий от магии.

В центре площадки возвышалась вертикальная колонна из прозрачного кристалла, заполненная алхимической жидкостью. Маг направлял заклинание в основание, энергия выталкивала жидкость вверх: чем мощнее и точнее удар, тем выше столб. На колонне нанесена градуировка, видная с любой трибуны. Принцип ярмарочного силомера, понятный даже тем, кто ни дня не учился магии. Хитрость заключалась в том, что жидкость реагировала только на концентрированный импульс: рыхлый выброс энергии рассеивался на стенках колонны и поднимал столб слабо даже при большом объёме. Требовалось уметь фокусировать весь выброс в одну точку.

Противник прибыл из Рязанской академии, из тех краёв, где знали семью Фёдора. Он узнал его и обрадовался ему с весёлым, бездумным хамством, как пересказывают неприличный анекдот за столом:

— Шукаловский? Щука, ты что ли?! Помню, как ты плакал у казначея, когда оплату подняли, — рязанец повернулся к товарищам, жестикулируя. — Мне Савелий рассказывал, мол он чуть на колени не встал, чтобы рассрочку дали. Ещё и матушка его приезжала, кланялась ректору в ноги…

Он рассказывал это при зрителях и судьях, как рассказывают забавную байку о чудаке из провинции. Для него Шукаловский был историей про бедного мальчика, над которой смеются за ужином. А Фёдор стоял и слушал, как этот парень достаёт грязное белье — худшее унижение его семьи, и каждое слово было правдой. Мать действительно переломила гордость ради него и ходила к ректору. Род действительно обнищал. Оппонент не знал лишь одного: именно это сделало Шукаловского одним из лучших на курсе.

На трибуне его мама сидела с мраморным лицом, не шевелясь, словно перестала дышать.

Фёдор вышел к колонне, сосредоточился на три секунды и выбросил импульс. Жидкость взлетела до верхней отметки, ударив в крышку колонны с глухим стуком. Кристалл регистратора зафиксировал показатели. Рязанец вышел следом и отработал по той же колонне. Жидкость поднялась на две трети. Табло высветило разницу, видную невооружённым глазом. Шукаловский превзошёл соперника по каждому параметру.

Евдокия Шукаловская вскочила на ноги, прижав кулаки к груди, и её мраморная маска разлетелась вдребезги. По щекам катились слёзы, и она не пыталась их скрыть.

Противник стоял на площадке и не уходил, словно ноги приросли к камню. Он готовился к лёгкой победе над мальчиком из нищего рода и получил вместо неё болезненный урок. Его наставник в ложе выдавил охрипшим голосом:

— Ну… мощность это ещё не мастерство.

Повернувшись к тверскому коллеге, он начал объяснять подробно и многословно, с интонацией человека, у которого всё под контролем, даже, если очевидно, что это не так:

— Мой перегорел, скорее всего, волнение, он последнюю неделю мало спал, если бы не первый замер…

Кто-то из тверской делегации перебил его негромко, но отчётливо:

— Рязанские совсем размякли. Цирк какой-то.

Долгоруков, сидевший в рязанской ложе, слышал каждое слово. Лицо у него окаменело. Он знал этого наставника, который представлял его академию, и по выражению князя нетрудно было угадать, что разговор между ними состоится ещё до конца дня.

Состязания внутри каждой дисциплины шли одновременно на трёх площадках, разнесённых по разным концам полигона: пока на левой платформе мерились скоростью плетения, на правой уже выставляли колонну для силомера, а в центре разворачивали стойку с чертежами для «Плетения на весу». Участники из разных академий не видели результатов друг друга до окончания своего выступления, табло обновлялось с задержкой, и каждый выходил на площадку в блаженном неведении относительно того, что его соперник из Угрюма только что показал. Это объясняло самоуверенность, с которой противники моих учеников шутили перед стартом: они ещё не знали, что шутить не стоило.

Дальше состязания продолжились: оставшиеся команды выходили на площадки одна за другой, артефакты-регистраторы фиксировали цифры, табло высвечивало результаты. Тверские ученики показали ровную, крепкую подготовку без провалов. Новгородцы продемонстрировали отточенную технику, выращенную на щедром финансировании Посадника. Астраханцы выступили ниже среднего, но хотя бы не опозорились. К полудню первый этап подошёл к концу, и итоговая таблица, повисшая на табло, говорила сама за себя: Угрюм лидировал с заметным отрывом.

Второй этап начался после получасового перерыва, и за эти полчаса я наблюдал, как в ложах гостей происходит любопытная демонстрация коллективного самоуспокоения. Я слышал обрывки разговоров из ректорских лож и видел, как наставники команд склоняются друг к другу, негромко, но оживлённо жестикулируя. Объяснение сложилось быстро и устроило почти всех: «домашнее преимущество». Угрюм принимал турнир, Угрюм составлял программу, ученики Угрюма знали формат заданий заранее и готовились прицельно, набивая руку именно на этих упражнениях. Ложь, конечно, но поверить в это было легко.

Казанский декан, тот самый, что мечтал о банкете, произнёс это вслух с облегчением человека, нашедшего удобное объяснение неудобному факту: «Они просто знали, что будет на экзамене, вот и натаскались. В дуэлях всё встанет на свои места, там мастерство не подделаешь». Несколько голов в соседних ложах согласно кивнули. Мне оставалось лишь усмехнуться про себя: дуэли были как раз тем, к чему мои ученики готовились серьёзнее всего.

Дальше нас ждали личные поединки. Бойцы были защищены артефактами безопасности, поэтому правила повторяли фехтовальные: засчитывался любой контакт боевого заклинания с телом соперника, прошедший через защиту. Три минутных раунда, два выигранных означали победу.