Чтение онлайн

Единственным утешением оставался де Монтескьё: барон являлся частью Арбитров, и Париж мог заявить, что помог отразить мировую угрозу. Утешение, прямо скажем, никудышное. Хильдеберт допил бокал, отставил, хрустнул пальцами. Секретарь явился через минуту. Столкновение с Платоновым из области допущений перекочевало в область неотвратимого, и герцог переваривал эту мысль с кислым привкусом, который не перебивало даже терпкое бургундское.

Ядвига Ягеллонка из Варшавы дослушала утренний доклад до конца, ни разу не шевельнув бровью. Пятьдесят с лишним лет, причёска башней, лицо как замёрзшее озеро. За её плечами громоздились три десятилетия дворцовых склок и пограничной грызни, и женщину этого калибра удивить было затруднительно, а напугать — вовсе невозможно. Платонов за два с половиной года вскарабкался от безвестного боярина из Пограничья до персоны, которой целый Бастион отпирает свой арсенал. Гений или баловень судьбы?.. В баловней такого калибра Ягеллонка не верила. Поздравлений рассылать не стала, предостережений тоже. Велела аналитикам перетряхнуть досье на Платонова и пересчитать раскладку сил. Пока что — нейтралитет, чуть кренящийся в сторону уважения.

Нарикацу Токугава принял доклад племянницы в дворцовом саду.

Сёгун сидел на каменной скамье у ручья, худощавый, с лицом, на котором ничего не двигалось. Над водой покачивалось бамбуковое содзу: коромысло набирало тонкую струйку, кренилось, опрокидывалось, щёлкало о камень и возвращалось обратно. Щёлк. Пауза. Струйка. Щёлк. Пауза.

Томоэ говорила быстро, перескакивая с темы на тему, жестикулируя и дважды сбиваясь на восторженное описание металломантии Платонова. Нарикацу ждал терпеливо. Содзу стукнуло о камень четырнадцать раз, прежде чем племянница замолчала.

Первый вопрос сёгуна звучал так:

— Как он вёл себя с Арбитрами?

Томоэ выпрямилась. Когда дядя задавал вопросы, болтовня заканчивалась.

— Фон Герсдорф сразу обозначила, что командует отрядом она. Велеславский проверил Платонова поединком, — голос племянницы стал деловитым и чётким. — Русский князь принял оба вызова без колебания. Не стал спорить о полномочиях с баронессой, но и не прогнулся. Когда Велеславский атаковал, Платонов обездвижил старика за минуту и отпустил. Совещание продолжилось так, словно ничего не произошло. Баронесса приняла его план без спора по существу, а Велеславский сам встал на его сторону.

Содзу стукнуло вновь.

— Расскажи про последний штурм, — потребовал Нарикацу.

Томоэ описала: Платонов спланировал пять боевых связок, в каждой комбинация магов разных школ, работавших как единый механизм. Лично использовал высшую магию, впечатлившую даже фон Герсдорф, хотя баронесса ничем этого не выказала. Томоэ при всей своей кажущейся простоте была весьма проницательна. Когда Велеславский погиб, русский князь нанёс финальный удар техникой, которой нет ни в одном учебнике.

А ведь ему не исполнилось и тридцати…

— Он умудрялся отдавать приказы людям, которые знали его от силы двое суток, — добавила Томоэ, — и они подчинялись. Не из страха. Потому что видели: этот человек идёт первым и понимает, что делает.

Содзу стукнуло в очередной раз.

— Что насчёт слабостей?

Племянница задумалась. Нарикацу отметил, что она не выпалила ответ сразу: значит, вопрос заставил думать, а не воспроизводить заготовку.

— Платонов принимает на себя слишком много, — проговорила она наконец. — Координировал штурм, лично дрался с Абсолютом, лично наносил финальный удар. Если бы его убили на любом из этих этапов, замены бы не нашлось.

Сёгун кивнул.

Отдельный вопрос касался того, чего Томоэ не видела, а слышала от людей Детройта за дни между прибытием и отъездом. Десять суток до появления Арбитров город держался под командованием Платонова. Горожане рассказывали о его публичном обращении, после которого четверть миллиона человек принялись действовать, а не в страхе ждать смерти. Солдаты гарнизона утверждали, что русский князь в разгар штурма Абсолютом дрался рядом с рядовыми. Томоэ передала всё это как слухи, не как достоверные факты, и Нарикацу оценил её сдержанность. Слухи подобного рода, впрочем, на пустом месте не рождаются.

Сёгун поднялся, и содзу стукнуло в последний раз, выплёскивая воду в ручей. Племянница поклонилась и ушла.

Направляясь к выходу из сада по дорожке из белого гравия, Нарикацу перебирал в уме. Нужно подготовить официальное поздравление — весомое, с его личной подписью. Отправить в качестве жеста признательности… Да, катану из Тамахаганэ. Так называли Алмазную сталь — подвид Холодного железа, которое никогда не тупилось, а главное, связывалось с душой владельца и развивалось вместе с ним, приобретая новые качества со временем.

Бастион Хэйан-кё славился клинковым оружием высочайшего качества, и подарок такого рода от сёгуна являлся не дипломатическим жестом, а признанием воина воином.

В подобный жест сёгун не закладывал ни предложения союза, ни намёка на торг. Всего лишь открытая дверь, если Платонов решит в неё войти.

Отдельно он размышлял над распоряжением для аналитиков. Биография, территории, ресурсы, ближний круг, Сумеречная сталь, академия, Бастион. Досье партнёра, а не врага. Нарикацу мыслил поколениями, и человек, который в двадцать с небольшим убивал Абсолютов и объединял княжества, был фигурой, способной определять расстановку сил на десятилетия вперёд.

Султан Мехмед XI Дамир, правитель Османского Бастиона, расценил произошедшее трезво. Аль-Хаттаб отработал достойно — для Стамбула это плюс. Платонов не затоптал ничьей славы и чужих заслуг себе не приписывал. Мехмед присматривался к русскому князю как к торговому партнёру: человек, державший в руках Сумеречную сталь и получивший доступ к детройтскому вооружению, годился на роль идеального посредника.

Султан видел в любом событии торговую возможность. Если бы завтра солнце погасло, османский правитель первым предложил бы всему миру эксклюзивный контракт на поставку свечей.

На следующий день через канцелярию Бастиона ушло предложение о переговорах «в удобное для обеих сторон время».

Князья Содружества отреагировали вразнобой. Часть из них восприняла русского правителя, вытащившего заокеанский город из-под Абсолюта, как повод для гордости, возвышавшей всё Содружество в глазах иноземных держав. Другие прикидывали иное: Платонов и без того контролировал шесть княжеств, Бастион и академию, которая разгромила на соревнованиях всех остальных, а детройтская тяжёлая техника и эксклюзивный контракт превращали его армию в силу, с которой ни один сосед не мог тягаться поодиночке. Те, кто привык заглядывать в чужие арсеналы, уже прикидывали, сколько единиц тяжёлой техники в состоянии закупить Платонов. И против кого всё это железо однажды развернётся. Данила Рогволодов, единственный из князей, лично воевавший рядом с Прохором в белорусской кампании, воспринял известие спокойно.

Голицын был доволен. Ставка на Платонова как на лицо Содружества на международной арене оправдалась с избытком. Убитый Абсолют, медали Детройта, личная благодарность Хранительницы — всё это возвышало не только Прохора, но и Москву. «Мой союзник только что спас заокеанский Бастион» — читалось между строк каждого разговора московского князя. Хватало ему, впрочем, и ума на то, чтобы видеть оборотную сторону: Платонов становился фигурой, которую Содружество уже не в силах контролировать. Пока интересы совпадали, это оставалось преимуществом. Дмитрий Валерьянович начнёт тревожиться в тот день, когда интересы разойдутся.