Чтение онлайн

Я не притронулся к папке, продолжая глядеть на собеседницу.

— Имена, — Мария Романовна кончиками пальцев подвинула папку ко мне. — Роли каждого. Кто к кому приходил, что говорил, что обещал. Всякий, кто явился от некоего боярина Шубина или по собственному почину, фактически вписал себя в этот перечень сам.

Откинувшись на спинку стула, я скрестил руки на груди.

— Поясните.

Мария Романовна сложила руки на колене перед собой, переплетя пальцы.

— Боярин Шубин явился ко мне в Смоленск с просьбой стать знаменем его «движения», — княгиня выговорила это слово так, будто брезгливо брала его двумя пальцами за самый край. — Смешной, мелкий помещик, который возомнил себя предводителем, потому что выгнал учителя из школы и собрал три десятка хмельных дворян в трактире. Сам по себе он ничтожество, и вы это понимаете не хуже меня.

Я кивнул. Шубин занимал мои мысли примерно так же, как блоха на дворовой собаке: раздражает, однако угрозы не представляет.

— Я его выслушала, — продолжила вдова. — Задавала вопросы. Дала понять, что сочувствую, и это запустило процесс. Шубин вернулся к своим и разнёс по округе весть, будто вдова Потёмкина «принимает» и «сочувствует». Мелкие помещики, отставные офицеры, обиженные чиновники потянулись к нему сами, как мошкара на пламя свечи. Я дала кое-какие деньги, оказала знаки внимания. Этого хватило.

За окном ударили по наковальне. Княгиня выждала, пока звон не угаснет.

— Шубин и его компания — шум, — она чуть склонила голову. — На этот шум потянулись совсем другие люди. Те, кто при моём муже был завербован или повязан с его сетью: влиятельные купцы, промышленники, чиновники среднего звена, дворяне из Владимира, Ярославля, Мурома и Костромы. Они явились не от Шубина. Они явились, потому что прослышали, будто княгиня привичает тех, кто противостоит Платонову, и решили, что пора выползать из нор. Безнаказанность вашего боярина и ему подобных сработала для них как сигнал, что можно выходить из тени.

Вот оно что…

Раскрыв папку, я обнаружил, что Мария Романовна разделила материал на две части. Первая — мелкая шушера. Три десятка фамилий, исписанных убористым почерком: имена, даты, содержание бесед. Судя по пометкам, семеро воображали себя идейными, четверо пришли за деньгами, а остальные — за бесплатнй выпивкой на банкете Шубина. Во все эпохи пропорция оставалась примерно одинаковой. Эта часть интересовала меня постольку-поскольку: имена здесь Коршунов добыл бы и сам, дай ему неделю. Если уже не добыл…

Вторая часть представляла куда больший интерес. Люди, которые пришли, привлечённые слухом о том, что вдова готова возглавить их движение. Записи здесь были подробнее: через кого вышел на контакт, что предложил, какие ресурсы за ним стоят. Перевернув несколько страниц, я зацепился взглядом за три фамилии, которые Коршунов безуспешно выслеживал полгода. Сидели тихо, как клещи в складке одежды, и ни одна проверка их не выявила. А вдова покойного врага подала мне их на блюдечке с голубой каёмочкой…

— Зачем вы это сделали? — я поднял глаза.

Собеседница глядела в окно, на бесконечную стройку, поглотившую мой Бастион.

— Мой муж сотворил много зла, — произнесла она без всякой интонации, как констатируют факт скверной погоды. — Искусственный Гон, гибель людей, агентурная сеть, разъедавшая чужие княжества изнутри. Отменить это мне не по силам. Выкорчевать то, что проросло после его смерти, я могу.

Она не пыталась смягчить формулировку и не прикрывала покойного мужа обтекаемым «заблуждался» или «совершил ошибку». Мария Романовна называла вещи своими именами.

— Я хочу, чтобы между Смоленском и вашими землями воцарился мир, — продолжала она. — Нормальные добрососедские отношения. Кирилл молод, и у него хватит ума строить, а не мстить. Он не его отец. Мирное соседство немыслимо, покуда в почве зреют отравленные семена, посеянные Илларионом. Я их нашла и принесла вам карту, чтобы вы смогли их выкорчевать.

Закрыв папку, я накрыл обложку ладонью и смотрел на женщину, которая тридцать лет существовала рядом с Потёмкиным. Наблюдала его двойную жизнь, его обтекаемые эвфемизмы, его «силовые урегулирования». Угасала год за годом, когда прекратились общие ужины, потом завтраки, потом обеды. А когда мужа не стало, трезво решила выжечь гниль собственноручно, потому что понимала: если не она, за это возьмётся кто-нибудь менее разборчивый.

— Благодарю вас, Мария Романовна, — проговорил я. — Ценный подарок. Я это запомню. Со своей стороны хочу, чтобы вы знали: я заинтересован в дружественных отношениях с вашим сыном и вижу серьёзные перспективы в таком союзе. Кирилл показал себя порядочным человеком на совещании в Новгороде, и я это ценю.

Потёмкина склонила голову.

— Я передам ваши слова сыну.

Поднявшись, она застегнула сумку и двинулась к двери, но на полпути обернулась.

— Ваша Светлость, — вдова задержалась у двери. — Когда Кирилл заканчивал академию, я подарила ему боевой жезл. Объехала три магазина в Смоленске, прежде чем выбрала. Он спросил, зачем. Я сказала: чтобы защищал тех, кто слабее. Глупость, наверное… Однако он запомнил. Думаю, вы с ним поладите.

Она кивнула, скорее себе, чем мне, и вышла.

Дверь затворилась за ней, а я сидел, забыв про папку. Потёмкина ведь не про подарок мне рассказывала. Она хотела, чтобы я знал, что её сын не похож на отца. И что непохожим его сделала именно она. Не гены, не учителя — мать, которая годами жила в тени беспринципного мужа-кукловода и вложила в ребёнка лучшее, то, чего в отце не было.

Порода — штука упрямая, но воспитание пересилило кровь. Я знал это лучше большинства живущих, потому что тысячу лет наблюдал, как наследники великих родов вырождаются в ничтожества, а из захолустных семей поднимаются люди, идущие наперекор своей наследственности. Потёмкин сеял отравленные ростки. Его жена тридцать лет молча растила в том же доме противоядие. Воля против крови. И воля победила.

В Суздаль я приехал в конце первой недели июня с гвардией Федота: два бронированных внедорожника, восемь бойцов в полной выкладке. Достаточно, чтобы послать сигнал, недостаточно для карательного рейда. Операций намечалось две — громкая и тихая, и начинали мы с громкой.

Шубина взяли в его поместье на рассвете. Блюстители закона вошли через парадную дверь и чёрный ход одновременно, и помещик не успел даже натянуть сапоги: утром проснулся «лидером движения», к полудню сидел в кандалах, босой, в исподнем, с выражением человека, на голову которому рухнули небеса.

Суд состоялся в Суздале, и зал оказался набит под завязку. Местные дворяне, чиновники, десяток купцов, даже местный командир Стрельцов, а также Крылов от Сыскного приказа. Заседание было публичным, поэтому двери открылись для всех желающих.

Судья зачитывал обвинения, и голос его гулко разносился под сводами: восстановление незаконных поборов с крестьян, закрытие школы наперекор княжескому указу, подстрекательство к мятежу, публичный отказ от присяги действующему князю, попытка создания заговора с привлечением иностранного княжества. Перечень грехов Шубина оказался длиннее его послужного списка, что, впрочем, было несложно, учитывая, что послужной список помещика состоял из единственной строчки: «унаследовал поместье».