Чтение онлайн

Кирилл Потёмкин прочёл новость в кабинете смоленского Кремля. Человек, при котором сработала ментальная закладка, убившая его отца, сделался международным героем. Молодой князь не завидовал и не злорадствовал. Тихо отметил про себя, что человек, которого Илларион Фаддеевич пытался уничтожить, спас четверть миллиона людей на другом континенте, и сделал собственные выводы о том, на чьей стороне стоило быть с самого начала. Потёмкин-младший помнил обещание Платонова: найти кукловода, стоящего за смертью отца. И по последовательности действий русского князя было видно, что обещание пустым не было.

Начало июня. Гаврилов Посад.

Портальная арка выплюнула меня в знакомый зал. Лица — вот что я увидел первым. Караульные застыли, и на каждой физиономии проступило одно и то же: так глядят на мертвеца, который вдруг отворил дверь и зашёл. Кто-то рявкнул: «Князь вернулся! РАВНЯЙСЬ!»

До Угрюма тащились два часа, и новость за это время обогнала наш конвой трижды. Когда внедорожники вкатились в ворота, на центральной площади уже стояла толпа. Женщины с детьми, солдаты, рабочие с недоконченных строек, мальчишки верхом на крышах, старики у стен. Рёв, крики, какая-то баба завыла в голос. Федот пробурчал сквозь зубы: «Князь-батюшка, говорят. Живой. Не ждали уже».

Я спустился из машины, и меня накрыло. Какая-то баба в заляпанном фартуке, видно из кухни выскочила, запричитала «родненький, живой!» и полезла было целовать меня, но, славу Всеотцу, Федот мягко оттеснял её плечом. Конюх у крыльца стоял столбом, и на небритом лице сияла улыбка. Гвардейцы из дворцовой смены тянулись пожать руку, и рукопожатия получались дольше, крепче, чем по уставу. Мальчишка лет семи продрался сквозь оцепление и уставился на меня снизу вверх, пока его за шиворот не утащила мать. Старик-привратник снял шапку, перекрестился и поклонился в пояс. Две недели эти люди считали меня мертвецом, и теперь глядели так, как глядят на чудо, в которое боялись поверить.

Первой, кого обнял, была Ярослава. Жена стояла в окружении охраны. На неё глазела вся площадь, и ей было на это наплевать. Она обхватила меня за шею, уткнулась лицом в шею и молчала. От волос её пахло цветочным мылом и чуть-чуть молоком. Я прижал её к себе и стоял так, пока она не разжала руки сама.

— Вернулся… — Ярослава отстранилась, заглянула мне в лицо. Зелёные глаза блестели неозвученным укором.

— Вернулся, — подтвердил я.

Трёхмесячный Михаил дрых на руках у кормилицы и не проснулся даже от шума. Я тронул его лоб кончиками пальцев. Нос сморщился, нижняя губа выпятилась, и сын продолжил посапывать с выражением оскорблённого достоинства, будто его заставляли пить рыбий жир. В этом возрасте человек уже обладает полным набором эмоций для управления государством — ему только речи не хватает, и, зная некоторых князей, я не уверен, что это недостаток.

На следующие три дня я утонул в бумагах. Совещания, доклады, накопившаяся за время отсутствия гора документов в локоть высотой. Тело ещё не отошло от комы и Королевского проклятия. Ярослава выложила обстановку целиком. Шесть княжеств работали штатно, администрация тянула, а вот отсутствие оперативной связи с правителем подняло из нор мелкое помещичье самоуправство. Слухи о моей гибели расползлись по подконтрольным землям, и кое-кто вообразил, будто хозяин ушёл навсегда.

Последнюю стопку донесений я разгребал поздним вечером, когда в кабинет вошёл мажордом. Лицо у Саввы Михайлович было, как всегда, бесстрастное.

— Да?.. — бросил я, откинувшись в кресле.

— Её Светлость Княгиня Потёмкина Мария Романовна просит аудиенции, — мажордом переложил записку из руки в руку. — Лично. По делу, которое, цитирую, «не терпит отлагательств».

Занятно.

— Она сейчас в приёмной? — уточнил я, отложив ручку.

Савва Михайлович покачал головой.

— Никак нет, Ваша Светлость. Княгиня просит организовать встречу завтра в три часа пополудни, в Гавриловом Посаде. Прибудет порталом. Сообщает, что для обеих сторон так удобнее с точки зрения логистики и времени.

Портал действительно позволял обоим добраться за считаные минуты. Подозревать ловушку в подобном предложении мог бы разве что параноик, а я предпочитал числить себя просто осторожным.

— Подтвердите княгине встречу на три часа дня, — распорядился я. — И передайте Веремееву, чтобы подготовил свой дом для приёма. Пусть уберёт ружья со стен и раздобудет где-нибудь приличный чайный сервиз.

Мажордом склонил голову и вышел.

Я ещё минуту глядел на закрывшуюся дверь. Вдова Потёмкина… Что именно она мне несла, оливковую ветвь или отравленный кинжал, предстояло выяснить завтра.

Дом воеводы Гаврилова Посада принадлежал майору Веремееву, получившему временную должность после гибели Молчанова, и неплохо показавшему себя на ней. Верно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное.

Приземистый каменный дом на два этажа, служивший одновременно штабом и жильём. Формально в городе имелся и княжеский дворец — белокаменная громадина с башнями и куполами храмов, но до его расчистки ещё никто даже близко не добрался: внутри громоздились обломки перекрытий, битый камень и трёхсотлетняя пыль, а в подвалах до сих пор фонило остаточной некроэнергией. Так что дом Веремеева оставался единственным местом в Бастионе, куда можно было привести гостя, не извиняясь за обстановку, хотя слово «роскошь» к нему прилипало разве что на фоне окружающих бараков и недостроев.

Каменные административные здания вокруг центральной площади ещё латали: где-то вставляли свежие рамы, где-то перекрывали крыши досками. Гаврилов Посад оставался промышленным нутром моих владений, а не парадной витриной — подземные цеха, портальная станция, казармы, складские навесы вдоль улиц, замаскированные вентиляционные шахты, и постоянный муравьиный поток караванов со стройматериалами, которым до усадеб и мраморных лестниц было примерно как от Владимира до Луны.

Воевода моё напутствие воспринял правильно и расстарался. В кабинете на втором этаже обнаружился стол, укрытый белой скатертью, чайный сервиз с голубой каймой и ваза с полевыми цветами. Вазу явно притащила жена воеводы, потому что самому Веремееву скорее пришло бы в голову водрузить на стол бутылку коньяка и три гранёных стакана. Два стула с прямыми спинками, графин с водой, а на краю столешницы белела стопка чистой бумаги. За окнами достраивали корпус литейного двора, и сквозь стекло пробивался неровный перестук кувалд, то замирая, то учащаясь.

Княгиня Потёмкина прибыла минута в минуту.

Федот сунул голову в дверь, доложив: охрана княгини осталась у крыльца. Для вдовы правящего князя — жидковато. Она либо доверяла мне, либо людей у неё было в обрез, а скорее всего разом и то, и другое.

Когда дверь кабинета отворилась, я поднялся навстречу. Первым, что бросилось в глаза, были руки — тонкие запястья, ни одного кольца. Потом лицо: пепельные волосы затянуты в узел на затылке, бледная кожа обтягивает скулы, морщины вокруг рта мелкие и чёткие, как резьба по кости. Ростом Мария Романовна доставала мне до подбородка, изящное тёмно-синее платье без драгоценных камней и без вышивки. По тому, как вдова пересекла кабинет, было ясно, что эта женщина привыкла к помещениям посолиднее. Она двигалась с экономной уверенностью, не оглядываясь.

— Благодарю за то, что нашли время, Ваша Светлость, — Мария Романовна остановилась у стола.

В голосе ни дрожи, ни давления. На лице ни тени того, чего я ожидал: упрёков, торга, слёз. Я отодвинул для неё стул и, дождавшись, пока княгиня сядет, занял место напротив. Княгиня кивком обозначила благодарность, сложила руки на коленях, и серые глаза упёрлись мне в переносицу.

— Я не стану отнимать у вас много времени, Прохор Игнатьевич, — продолжила она и, расстегнув небольшую дорожную сумку, извлекла кожаную папку. — Здесь полный список людей, которые за последний месяц пришли ко мне с предложениями, направленными против вас.