Чтение онлайн

Боярина вывели под конвоем. Серое и мокрое лицо бросалось в глаза, а руки, скованные кандалами, ходили ходуном. Помещик крутил головой — искал в зале хоть кого-нибудь, кто посмотрит на него с сочувствием. Зал отводил глаза.

Найдя меня среди широкой публики, Авксентий Мамонтович обратился ко мне напрямую. Видимо счёл, что это хоть как-то может повысить его шансы.

— Ваша Светлость, — голос у Шубина сорвался, взлетел вверх, задребезжал, — все говорили, что вы погибли… Я думал… Я не хотел… Я просто защищал интересы дворянства…

Неделю назад этот человек колотил кулаком по трактирному столу и требовал отречения от присяги. Сейчас он скулил и заикался, вперив в меня снизу вверх мокрые глаза, в которых не осталось ничего, кроме животной просьбы о пощаде. Я знавал таких. В моём прежнем мире их называли «соломенными командирами» — грозных с дворовыми слугами и трусливых перед одним вооружённым человеком. С каждым новым словом оправдания Шубин зарывался глубже, и по лицам зала я видел, что это понимают все, кроме него самого.

Я сидел, скрестив руки, и молчал. Тишина работала лучше любого обвинения.

Судья зачитал приговор: лишение дворянства, каторга. Когда Шубин это услышал, из него словно выдернули позвоночник. Колени подогнулись, и конвоиры подхватили его под локти, поволокли к выходу; ноги помещика скребли по каменному полу, как у деревянной куклы.

Крылов, который отдельно копал по семье, выяснил, что жена и дочь помещика мужа не поддерживали, жили под его пятой и возражать не решались, поэтому имущество останется за ними, и никто не покусится на их дворянский статус.

Остальным смутьянам раздавали по заслугам, и каждый получил ровно столько, сколько заслужил. Помещикам, подпевавшим Шубину, присудили штрафы и конфискацию всего, что они успели незаконно содрать с крестьян. Братья Протасовы из Ильинского, воскресившие помольный сбор, лишились доходов за три месяца и обратили на себя самое пристальное внимание Аудиторского приказа. Уверен, ребята Артёма Стремянникова найдут там немало интересного.

С чиновниками-саботажниками обошлись жёстче: конфискация, увольнение и волчий билет до конца жизни, ни одна государственная контора в шести княжествах их на порог не пустит. Действующих офицеров, отметившихся в деле, уволили без выходного пособия, бывшим влепили штрафы и «настоятельную рекомендацию» убраться за пределы княжества — формулировку, которая от прямого приказа отличалась только количеством вежливых оборотов. Купцам, скинувшимся на шубинский банкет в «Золотом Карпе», устроили проверки и взыскания, от которых у самых жадных наверняка прихватило сердце. На каторгу больше никого не отправили: Шубин оставался единственным, кому хватило ума публично перешагнуть черту между наглостью и государственной изменой.

В третьем ряду, вжавшись в спинку скамьи, сидел Тюфякин. Лицо у суздальского князя было цвета скисшего молока, пиджак топорщился в плечах, и весь он производил впечатление человека, которого ошибкой занесло на чужие похороны. Шубина он не поддержал. Он просто дал ему разгуляться, хотя мог и обязан был пресечь. Я нашёл его взглядом и задержал на нём чуть дольше, чем требовалось. Яков Никонорович уставился в пол.

Учитель Лапин, выгнанный Шубиным из школы в Горюхино, был возвращён на место в тот же день. Я лично распорядился выделить пятьсот рублей на постройку полноценного школьного здания, которое станет центром притяжения для детей со всех окрестных деревень. Горюхино заслужило что-нибудь получше избы с дырявой крышей, в которой Лапин до сих пор учил ребятишек.

Тихая, но куда более важная операция прошла той же ночью.

Коршунов работал по списку Марии Романовны. Один Всеотец знает, когда этот человек спит. Я подозревал, что он и вовсе не спит, а просто моргает чуть медленнее обычного, и это сходит ему за отдых. Аресты прошли по адресам, в час ночи, одновременно в четырёх городах. Бывшие потёмкинские агенты, завербованные чиновники, годами гнавшие информацию в Смоленск, дворяне, вылезшие из нор в уверенности, что их час пробил. Часть взяли и увезли в следственные изоляторы. Остальных поставили под плотное наблюдение: Коршунов считал, что кого-то из них выгоднее перевербовать, чем арестовывать, и я не стал ему возражать. Решения такого уровня я оставлял за ним.

Стратегия Крылова сработала целиком. Червяки выманили рыб покрупнее. Суд над Шубиным был показательной поркой для публики. Зачистка потёмкинской сети была настоящей работой и прошла, как ей положено, в полной тишине.

Вечером я вернулся в Угрюм. Обнял Ярославу, ткнулся носом ей в висок и долго стоял так, вдыхая запах её волос. Она прижалась и молчала, потому что за последнюю неделю мы оба наговорились с избытком, и иногда молчание стоило дороже любых слов.

Потом я сидел в кресле у камина и прокручивал в голове итоги месяца. Спас чужой город на другом конце мира. Убил Абсолюта, которого четыреста лет не мог одолеть никто. Потерял двух отличных гвардейцев. Обрёл брата. Неделю провалялся в коме, едва не спалив душу Королевским проклятием. Подписал контракт на детройтское тяжёлое вооружение. А дома за время отсутствия мелкая шваль полезла из всех щелей, как тараканы, дождавшиеся, пока хозяин щёлкнет выключателем и выйдет. Помещики восстанавливали незаконные поборы, чиновники саботировали, дворяне шептались по углам, и половина подконтрольных земель искренне считала меня покойником.

Горечь в этом была привычная. Ни в этой жизни, ни в прошлой я не обманывался на человеческий счёт. Сильного боятся, отсутствующего — нет. Так устроена природа, и злиться на неё примерно так же полезно, как грозить кулаком ветру.

Система, которую я строил два с половиной года, пока ещё слишком завязана на мне. Уехал на месяц, она затрещала. Не рухнула, нет, но швы разошлись достаточно, чтобы полезла всякая дрянь. Слабым местом оставалось другое: само моё отсутствие снимало с мелкой сволочи узду. Пока князь на месте — боятся. Уехал — полезли. Не потому что некому командовать, а потому что страх привязан к моей физиономии, а не к должности. Пока порядок держится на моём авторитете, а не на институтах власти, каждый мой отъезд — приглашение для любого мерзавца проверить границы дозволенного.

Суздальского воеводу, который всё это время строчил доклады вместо того, чтобы самому ухватить Шубина за шиворот, с должности сняли. Человек наблюдал, как помещик восстанавливает незаконные заставы, закрывает школу и собирает мятежные сходки у него под носом, и единственное, на что хватило духу — написать рапорт и отправить по инстанции. Рапорт, к слову, до Коршунова полз неделю. Вот это и есть та самая слабость: воевода знал, что творится, имел полномочия пресечь, но ждал указаний сверху, потому что взять ответственность на себя было страшнее, чем смотреть, как вокруг тебя расползается пожар.

Зато была и другая сторона, и я заставил себя на ней сосредоточиться. Ярослава не дала системе рухнуть. Провела совещания, удержала администрацию в узде, не поддалась соблазну обрушить репрессии, хотя наверняка аж зубы сводило от этого желания. Коршунов фиксировал каждый шаг тех, кто высунулся. Крылов готовил дела и предложил стратегию ожидания, оказавшуюся верной. Черкасский вышвырнул за шиворот боярина, посмевшего обозвать мою жену вдовой. Стрельцы выполняли приказы. А Мария Потёмкина, не обязанная мне ровным счётом ничем и имевшая все основания ненавидеть, пришла с готовой картой заговора просто потому, что сочла это правильным.