Чтение онлайн

Произнесено было неспешно, без единой визгливой нотки. Так говорит либо человек, искренне болеющий за общее дело, либо тот, кто выучился это безупречно изображать. Я уже видел запись чужими глазами: как её гоняют по всему Содружеству, растаскивают на цитаты, как согласно кивают ей прочие князья, у которых под боком такие же латифундии и такой же подспудный страх перед моим примером. Калибр у противника оказался не чета уличным горлопанам.

Славный, однако, хозяйственник. Так трогательно боялся голода для всего Содружества, что я едва не забыл: голодать пришлось бы вовсе не ему.

Досмотрев эфир, я оценил насколько вовремя выступил Николай Борисович. Пока страх настаивается сам, на сплетнях и домыслах, точно брага на дрожжах, противнику и шевелиться незачем: пожар разгорается без посторонней помощи. Стоит затоптать его фактами, и сразу понадобится свежий голос взамен: внушительный, не крикливый, способный вернуть толпе испуг и переодеть вчерашний слух в спокойную речь всеми уважаемого человека. Вот он и появился… Этот уважаемый, чтоб его Стриги драли, человек.

Следом я оценил фигуру самого Юсупова, как генерал оценивает будущего противника на поле боя. По всему Содружеству за ним держалась слава одного из крупнейших хозяйственников, да ещё и прогрессивных. Латифундист и промышленник, чьё хозяйство выстроено в единую вертикаль: сахарная свёкла шла на его собственные мельницы, мельницы кормили завод, к заводу была подведена крепкая охраняемая Стрельцами дорога, а сама дорога позволяла отвозить готовый сахар прямо на рынки Воронежа, Брянска и Москвы. Разнять такую цепь на крестьянские наделы, не угробив её целиком, попросту нельзя. Юсупов не относился к категории паразитов-рантье. Он бережно вёл своё хозяйство и производил реальный продукт. Отсюда и шла его сила.

К тому же подо мной этот человек не стоял. Белгород в шестёрку моих княжеств не входил, и лично мне Юсупов ничего не задолжал. Зато от самой идеи раскрепощения крестьян терял многое. Удайся реформа, и его собственные крестьяне рано или поздно тоже захотят воли. Защищал он не свой карман даже, а ту самую модель, на которой держалось всё крупное дворянство Содружества, от края до края.

Первое соображение относительно личности Юсупова лежало на поверхности. Человек этот умён, и красивыми лозунгами про волю да справедливость его с места не сдвинешь: фасад экономиста у него не бутафорский, за ним настоящие мельницы и заводские трубы. Швыряться в такого словами — то же, что метать горох в кирпич. Понадобятся реальные цифры.

Второе возникло подспудно. Белгородский князь вступил чересчур проворно, чересчур гладко. Самойлова выступила позавчера, а сегодня этот человек уже сидит в студии, на чужом для себя канале, с отточенными формулировками и выверенной до полутона интонацией, будто держал всё это наготове и поджидал только повода. Что прячется за гладким фасадом, я пока не знал. Зато ещё с прошлой жизни у меня выработалась простая привычка чуять засаду по тому, как ровно ложится первый удар. За идею так не выступают. За неё бьются сбивчиво, с жаром в груди и яркими эмоциями. Так, спокойно и по нотам, выступают за свой интерес, который надо спрятать поглубже. Юсупов прятал. Что именно — мне ещё предстояло выяснить.

Двумя днями позже я стоял за односторонним стеклом в недрах Сыскного приказа и смотрел, как Крылов колет человека.

Комната по ту сторону стекла была голой и тесной: стол, два привинченных к полу стула, лампа со светокамнем под сетчатым плафоном. Григорий Мартынович сидел спиной ко мне и неторопливо раскладывал перед задержанным бумаги, лист за листом, ровными стопками, с обстоятельностью человека, которому совершенно некуда спешить. Напротив него находился подследственный, и тот развалился на стуле с удивительной для здешних стен вольготностью.

Задержанного звали Сивцов. Пока Крылов перебирал бумаги, я заново гонял в голове всё, что Григорий Мартынович собрал за прошедшие дни, а собрал он, по совести, немало. Вскрыл почти всю сеть целиком. Эти люди почти и не прятались — в том и заключалась причина, по которой их столько времени не трогали. Похоронное дело выпало из всякого учёта разом: не облагается налогом, не требует лицензии, не заинтересовало аудиторов Стремянникова. Наши реформы перетряхнули землю, торговлю, суды, чиновные палаты, дотянулась до последнего писаря, что брал полтинник за справку, а смерть так и осталась слепым пятном, серой зоной, куда не ступала нога ни одного моего ревизора.

Государственная махина устроена так, что ловит заметное и громкое, а мелкое да адресное утекает у неё сквозь пальцы. Большой огонь хорошо освещает целую комнату. Зато под половицами, куда его свет не достаёт, преспокойно заводится всякая дрянь и кормится ровно потому, что её не видно.

Крылов весьма чётко пояснил мне, как работала эта сеть.

В самом низу копошились чёрные агенты, десятка два проворных ребят на Владимир, Муром, Ярославль и Кострому. Кормила их чужая беда. Фельдшер скорой или же возница, отвозящий доктора на личный адрес, сбывал адрес погибшего за пятёрку, и агент срывался по нему прежде, чем семья успевала толком поверить в потерю, и подсовывал ошарашенной родне «полный пакет»: гроб, катафалк, омовение, венки, клочок земли на погосте — всё скопом, по цене, вздутой втрое. Действовали они не сами по себе. За их спинами стояли похоронные бюро, зажавшие рынок четырёх городов в один кулак, и крупнейшим из трёх во Владимире заправлял человек, что сидел сейчас по ту сторону стекла.

Дальше тело попадало в морг, и там его встречали свои люди. Санитары привычно вытягивали деньги за «ускоренную подготовку», а с несговорчивыми поступали проще: придерживали выдачу, и пускай покойник ждёт своей очереди, на жаре или холоде, пока родня не одумается и не заплатит. Начальники морга про этот промысел знали доподлинно, закрывали глаза и взамен получали свою долю.

Замыкало порочный круг кладбище. Директор приберегал сухие, пристойные участки для тех, кто готов доплатить, а бесплатную землю нарочно гноил, превращая в заболоченный овраг, куда совестно опускать родного человека. С похоронными бюро он давно поделил этот пирог по-братски.

Сквозь эту машину за год проходило несколько сотен тысяч рублей, и это лишь по четырём крупнейшим княжествам. За сухой цифрой стояли тысячи семей, обобранных дочиста в самый чёрный день, какой только выпадает человеку.

Сеть Крылов ловил не вразнобой, а всю разом. На рассвете, в один и тот же час, в четырёх городах под арест отправились чёрные агенты, владельцы всех трёх бюро, включая Сивцова, санитары морга и кладбищенские директора. Фельдшеров, торговавших адресами покойников, вышвырнули со службы и оштрафовали. Облава вышла чистой: к полудню вся видимая часть сети сидела по камерам, не успев даже предупредить друг друга.

Сам Сивцов оказался не головой, как почудилось сперва, а лишь распорядителем. Он сводил агентов, морги, кладбища и фельдшеров в единый работающий механизм: собирал выручку, делил доли, гасил мелкие свары. Бывший интендант, которого вышибли со службы аудиторы того же Стремянникова. В этой биографии и крылся настоящий мотив. Обиженный интендант — зверь предсказуемый: выгони его за воровство, и он отыщет угол, где воровать ещё не запретили, и обчистит его с прилежанием отличника.

Досье я прочёл ночью и понял Сивцова насквозь. Наполовину им двигала жадность, наполовину — месть. Новая система выкинула его за борт, та самая, что объявила войну воровству, и он высмотрел единственный закоулок, куда эта система не заглядывала, и принялся обирать ровно тех людей, ради благополучия которых всё и затевалось.

За каждым его прейскурантом проступало одно и то же послание. «Строите справедливое княжество? Вот и стройте, а я тем временем буду доить ваших честных подданных в тот самый день, когда они хоронят родных и сопротивляться не в силах. И хрен вы меня достанете».

«Как видишь, достали», — мысленно парировал я ему.

Беда в том, что сам Сивцов приходился не головой змеи, а одним из её позвонков. Сеть, раскинутую на четыре города, в одиночку не удержишь: кто-то должен топить жалобы в Городовом приказе, кто-то — глядеть мимо в правоохранительных органах, а сверху всю конструкцию обязано прикрывать родовитое имя, броня, сквозь которую к исполнителям и не подобраться. До этого имени Крылов пока не докопался. Зато его держал в памяти Сивцов, и через минуту-другую он им с нами поделится. Непременно поделится…