Чтение онлайн

На бюрократическую неразбериху это не походило. Синеус навидался такого в той жизни и узнавал почерк с лёту. Эту войну он уже разгадал: тут не стреляют, тут побеждают тоньше — пришлют запрошенные бумаги, но не все, и не сегодня, и желательно с ошибкой в третьей графе. От приказа полковники не отказывались — исполняли его так медленно и так бестолково, что приказ терял всякий смысл, оставаясь при этом формально исполненным. Согласованное сопротивление, тихое, без единого открытого выпада.

Первым делом захотелось пожаловаться Платонову. Эту мысль Синеус отмёл, едва она поднялась. Побеги он сейчас к брату за подмогой, и подтвердит ровно то, что о нём шепчутся по штабам: ставленник на синекуре, который при первой же проблеме мчит под крыло покровителя. Так доверия не заработать вовек.

Тысячу лет назад, будучи семнадцати лет от роду, он принял под начало таких же упрямых бородатых десятников и сотников, что смотрели на брата конунга, как сопливого щенка. Тогда он начал с того, что сам, первым, повёл передовой отряд в ночную свалку. К исходу третьей битвы они перестали видеть в нём помеху. Здесь творилось то же самое, разве что битвы пока не подвернулось. Битву Синеус добудет позже. А покамест стоило обойтись малой кровью.

Он сел и набросал Огневу короткую депешу, обдумывая каждое слово:

«Полковник, полки делятся сведениями неохотно. От старшего товарища просьба прозвучит весомее моей. Поможете — буду должен. С уважением, барон Пожарский».

Ход был тонкий. Вместо того чтобы давить сверху отсутствующим авторитетом, Синеус обращался к Огневу как к профессионалу и неформальному вожаку всей этой своры. Василий Евгеньевич мог и пропустить просьбу мимо ушей. Только тогда он сам взваливал на себя ответственность за дыры в обороне шести земель, а уж этого старый служака позволить себе не мог.

Через три дня документы пошли. Не все и не разом, но для работы хватило. Синеус разложил перед собой первые сведённые карты, отыскал взглядом тот самый ничейный клин на стыке Костромы и Ярославля и придавил его монетой к столу.

— С тебя и начнём, — проговорил он вслух, обращаясь к трём незримым гнёздам.

Артём пришёл ко мне под вечер, и по тому, как он переступил порог, я понял: новости скверные. Стремянников-младший умел держать лицо, когда речь шла о деньгах, но сейчас финансовая невозмутимость ему отказывала.

— В одной из муромских пилотных деревень всплыла мерзость, Прохор Игнатьевич, — сказал он, опускаясь на стул. — Член межевой комиссии, казённый чиновник, занизил оценку земли в пользу помещика. За взятку, разумеется. Крестьяне получили наделы хуже тех, что обрабатывали на деле. Ровно те отрезки, о которых нас предупреждали ландграфиня Безбородко и ландграф Черкасский на совещании. Типовой договор дяди выписан безупречно, к букве не подкопаешься. Только против злокозненных рук исполнителя бумага бессильна.

Удар бил не по карману отдельной деревни, а по самому хребту реформы. Стоит одной комиссии оказаться продажной, и вся деревня решит, что барин с чиновником — одна шайка, а раз так, незачем менять шило на мыло. Крестьяне разуверятся в системе, а дворяне, и без того косящиеся на пилотные проекты, получат повод тыкать пальцем: вот вам ваша справедливость, вот ваши хвалёные цифры. Один продажный землемер способен отравить колодец, из которого предстоит пить всем княжествам.

— Где он? — спросил я.

— Уже под арестом. Взяли утром.

— Межевание в той деревне начать заново, с нуля, новой комиссией, и состав мне покажешь лично, — я прошёлся по кабинету, осаживая злость, чтобы говорить дело, а не рубить сплеча. — И этого мало. Аудиторский приказ с сегодняшнего дня перепроверяет межевание выборочно, по всем пилотным деревням. Договор договором, а за руку землемера пусть держит ревизор.

Артём поморщился. Я будто разом удвоил ему ворох работы, не подкинув ни единой пары рук.

— Людей не хватает, Прохор Игнатьевич. Аудиторы и так разрываются.

— Найми, — отрезал я. — Доверие потеряем — это похуже, чем недосчитаться людей. Назад его потом ни за какие деньги не выкупишь.

Он кивнул, черкнул что-то в своей вечной книжице. Найдёт. Важность происходящего он понимал не хуже моего.

— И вот ещё что, — добавил я, когда финансист уже поднимался. — Дай знать Суворину. Пусть снимет репортаж про арест. Только подаёт не как «князь помог покарать негодяя», а как «система сработала: вор пойман, землю крестьянам вернули, межуют заново и честно». Чиновники, что сидят сейчас по комиссиям и прикидывают, сколько можно отщипнуть, пусть поглядят этот сюжет за ужином. И подавятся.

Артём впервые за весь разговор позволил себе короткую усмешку и вышел. Я снова опустился в кресло. То, что утром улеглось в голове простой мыслью, к вечеру подтвердилось живым делом: вычистить — это полбеды, вычищенное надо ещё и стеречь, иначе труха набьётся в первую же трещину.

Германн Белозёров вошёл без доклада. Одного этого хватило, чтобы я всё понял раньше, чем он разинул рот. За все месяцы во главе моего казначейства граф ни разу не сунулся за порог, пока Савва не объявит о нём по форме. Аккуратность в этикете была ему настолько же присуща, как привычка сводить любой столбец к копейке, где единственная лишняя единица валит весь расчёт. Сейчас казначей стоял посреди кабинета и выглядел, мягко говоря, потрёпанным ударами судьбы. Плечи его несли ту тяжесть, какую я помнил по первым неделям, когда мы вдвоём вытаскивали казну княжества из долговой ямы.

Гадать о причинах такого вида не пришлось. Арсения арестовали утром, а молва в таком городе обгоняет любого курьера.

Я отложил ручку и кивнул на кресло. Германн остался стоять.

— Я пришёл не оправдывать его, Ваша Светлость, — проговорил он, и ровность тона давалась ему явным усилием. — Раз брата взяли, значит, улик собрали с избытком. Выгораживать вора бессмысленно, да я бы и не взялся.

Он замолк. Слова шли всё тяжелее, будто он выдавливал их по одному.

— Я вышел из рода Воронцовых давно, ещё до знакомства с вами. Ничем я Арсению не обязан, и всё-таки он мне брат, — пальцы графа сами легли на перстень безымянного, привычка человека, который в трудную минуту ищет, на что опереться. — Когда вы посоветовали нам помириться, я мог отказаться. Вместо этого протянул ему руку. Сам… Поверил, что у нас выйдет то, что не выходило, пока был жив отец. Выходит, своей верой я поручился за него перед вами.

Подняв голову, он заставил себя смотреть мне в лицо.

— И теперь мне нужно понять одно. Не запятнала ли меня в ваших глазах его кровь. Сохраняю ли я ваше доверие?..

Вот зачем он пришёл на самом деле. Страх за брата стоял у Германна не на первом месте. Куда сильнее он боялся за себя, за место подле меня, заработанное делом, а не родством, которое теперь, чудилось ему, могла замарать мразь с той самой фамилией, что он когда-то с себя стряхнул. Человек, доказавший мне свою верность словом и делом, приготовился услышать, что отныне эта верность под сомнением.