Чтение онлайн

Жан-Франсуа рассмеялся.

– У меня сложилось впечатление, что я уже там. Разве это не то, во что вы, Эсани, верите? Что мы все томимся в чистилище и только вы и ваш веселый культ каннибалов можете спасти нас от самих себя? – усмехнулся историк, поднимая свой хрустальный бокал и допивая остатки крови. – Боже Всемогущий, я думал, что эгоизм твоего брата невыносим. Но он, по крайней мере, подходит к этому с чувством юмора, каким бы ребячеством это ни выглядело.

– Тогда, возможно, тебе стоит на некоторое время отправиться к нему, – прошептала Лиат. – Мы начинаем уставать от твоего присутствия, Честейн. И от твоих суждений.

– Жаль только, что это решение не в вашей власти. Моя императрица должна получить историю, а вы будете наслаждаться моим присутствием и суждениями столько, сколько я того пожелаю.

Жан-Франсуа бросил на нее сердитый взгляд, прежде чем вернуться к рисунку.

– И не забывай, кто здесь держит поводок, собачка.

Селин подняла взгляд на Жан-Франсуа на другом берегу стремительной реки, к которому не могла подобраться. Для глаз смертного она была бы почти скрыта в тени, и только шар на маленьком столике историка немного разгонял тьму. Его сияние плясало на поверхности воды, и миллионы крошечных точек света преломлялись в ней. Бокал с кровью в руках историка уже опустел, но глаза твари продолжали следить за ним. Она снова подалась вперед, глядя на него сквозь завесу ресниц.

– А ты помнишь, каково это – умирать, Честейн?

– Угрозы? – фыркнул историк. – Я думал, мы уже прошли этот этап, моя дорогая.

– Никаких угроз. Любопытство. – Она наклонила голову, и ее глаза осветились улыбкой. – Доставь нам удовольствие.

Жан-Франсуа взглянул в эти улыбающиеся глаза.

– Помню. Очень хорошо помню.

– Ты вздохнул, когда Марго убила тебя? Или закричал?

– Простите, мадемуазель Кастия. Но, как я постоянно напоминаю вашему брату, мы здесь не для того, чтобы рассказывать историю про меня. Создавшая меня мать прекрасно осведомлена о деталях этого процесса.

– Мы думаем, ты умер в постели. – Селин вытянула руки перед собой, переплетая бледные пальцы в воздухе. – Мы думаем, что Марго была нежна с тобой.

– В самом деле? – Историк приподнял бровь. – И что заставляет вас так думать?

– Ты называешь ее матерью. Это довольно красноречиво. И довольно мерзко.

Голос чудовища был холоден. Пальцы Жан-Франсуа потянулись к кубку, стоявшему рядом. Историк услышал, как тот задребезжал, увидел, как сильно задрожала застывшая гуща, словно земля затряслась. У него было время перевести дух, прежде чем стекло разлетелось, и в воздух поднялись сверкающие осколки хрусталя. Капли крови забрызгали плащ, иллюстрацию, которую он заканчивал, а более мелкими фрагментами разбило химический шар на столе, погрузив помещение в темноту.

Жан-Франсуа вскочил на ноги, выпустив когти, двигаясь так быстро, что казался почти размытым пятном. Он ничего не видел, потому что вокруг была кромешная тьма, в ушах звучала песня бегущей воды. Но за ней он услышал тихий звук, мягкий, как прикосновение перышка к камню прямо рядом с ним, и его разум внезапно наполнился образом твари, выскакивающей из темноты, без серебряного наротника, но с острыми зубами, голодным взглядом и ожидающим его адом.

– Капитан!

Двери за спиной с лязгом распахнулись. Капитан Дэлфин и его подчиненные ворвались в камеру с поднятыми факелами и клинками, выпучив глаза. Только когда их мерцающий свет упал на камень, историк осознал источник этого мягкого шороха.

Его перо упало со страниц проклятого фолианта.

– Правильно делаешь, что боишься нас, маркиз.

Шепот последней лиат эхом разнесся во мраке, и мертвое сердце Жан-Франсуа залило чувством облегчения, когда он понял, что ее голос все еще доносится с другого берега реки.

– Но ты дурак, раз насмехаешься над нами.

Он увидел, как она присела на корточки, наблюдая за ним, как ястреб за полевой мышью.

– В ваших историях нас называют Отступниками, – прошипела она. – Хотя мы и далеки от этого. И не тебе, недостойному, судить нас. Наше дело было правым. А убежденность – настолько глубокой, что потрясла мир людей до основания и поставила на колени весь род. Эсана, а не Эсани. Верные, а не Неверные. Праведники, а не Отступники. Это из-за нас старейшины прятались в своих норах, боясь теней. Из-за нас эти страшились темноты.

– Я предупреждал тебя, – выплюнул историк. – Говорил, что произойдет, если ты…

– А мы предупреждали тебя, грешник. Все это время. Но ты так и не услышал.

За спиной Жан-Франсуа собрались рабы-мечники, высоко подняв горящие факелы. Последняя лиат сердито смотрела на это пламя, и ее мертвые глаза сияли, когда она заговорила:

Из чаши священной изливается свет,

И верные руки избавят от бед.

Перед святыми давший обет,

Один человек, что вернет небу цвет.

Историк усмехнулся.

– Да знаю я слова вашего так называемого пророчества, мадем…

Но Лиат продолжила:

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь,

Святой клинок падет стремглав,

Священная прольется кровь,

Завесу тьмы с небес сорвав.

Жан-Франсуа моргнул, и, казалось, тишина длилась тысячу лет.

– Что вы сказали? – прошептал он.

– Достаточно на данный момент, – ответила Селин.

– Вы забываете о своем месте, мадемуазель, – рявкнул историк, одергивая лацканы пиджака. – Здесь, внизу, во тьме, вы полностью в моей власти. Я решаю, когда вас кормить. Я решаю, когда вам страдать. И я решаю, когда достаточно.

Селин поднялась на ноги, гибко и без единого звука, и направилась в дальний угол камеры. Она остановилась на границе отбрасываемого факелом света, чтобы оглянуться на него через плечо – силуэт на фоне густой тьмы. Тень вернулась домой.

– Тебе следует поговорить с моим братом, маркиз, – сказала она. – Хотя мы не сомневаемся, что вы будете сильно скучать без радостей нашего общества, нам обоим было бы полезно провести некоторое время врозь, да? Говорят, разлука делает сердце более любящим. И, кроме того, следующая часть нашей истории покажется бессмысленной без его рассказа.

Историк уставился монстру в спину, держа в руке тяжелый фолиант. Теперь его страх прошел, сменившись холодной яростью, и желание увидеть, как это существо страдает, боролось с желанием поскорее убраться из этой ямы. В конце концов последний порыв победил, и историк коротко кивнул капитану Дэлфину и его людям. Рабы-мечники медленно вышли из помещения, не сводя глаз с существа за рекой. Но Жан-Франсуа, демонстрируя, как он надеялся, презрение, повернулся спиной и тоже вышел.