Чтение онлайн

Так я и ехал, день и ночь сливались в один бесконечный, леденящий душу и тело мрак.

Жил-был парень в Старом Лайлсе.

Он жонглерством увлекался,

Гильзы с порохом любил,

Но однажды затупил.

Оторвало ему я-яйца,

Разметав их по пригоркам,

Ну а ч-член его несчастный

улетел на острова.

– Ужасно. – Я взглянул на меч в своей руке. – Яйца ну никак не рифмуются с пригорками.

«Всякую х-х-хрень вообще очень трудно рифмовать, Габриэль. Одно из величайших разочарований в жизни».

Я нахмурился, пытаясь придумать слово, которое доказало бы, что Пью неправа. Но я был в полном смятении, и в голову ничего не шло. Уже три дня я ехал, крепко сжимая ее в руках, и хотя ее вес несколько утешал меня среди загаженного скверной сухостоя, ее болтовня, стоит признать, немного поутихла.

«Я подумала, что ты, м-может, хотя бы улыбнешься. Ты совсем перестал улыба-улыбаться, Габриэль…»

– Я улыбнусь, когда Феба и Диор будут в безопасности.

«Ты п-п-переживаешь за нее».

– Конечно, переживаю, Пью. Только из-за этой девушки я…

«Не-не-не Диор. О-огневолосая».

Прекрасная дама на рукояти меча уставилась на меня: эти незрячие серебряные глаза видели все и все замечали. Я уставился в ответ, и ее взгляд был почти так же тяжел, как и мое обручальное кольцо. Пьющая Пепел тоже разделила с нами день, когда Астрид надела мне на палец это кольцо. И даже после того, как меня изгнали из Ордена, клинок остался мне верен. Несмотря на величие ее истоков, на славу, которую она снискала за столетия своего существования, ей нравилось быть частью моей жизни. Она висела над камином в нашем маленьком доме-маяке, а вокруг нее цвела моя семья. Она была у меня в руках в ночь, когда пришел Король Вечности. И слышала, как я поклялся потом на могилах моих любимых.

«Позор, вот как я это н-н-назову».

Я опустил голову, проклиная себя и свою слабость, и взглянул на Фебу.

– Я знаю. Я не должен был допускать, чтобы наши отношения зашли так далеко.

«Нет-нет-нет. Ты не понял, что я хотела сказать. П-позор не потому, что ты нарушил свою клятву, мой друг. Но п-позор, что ты вообще дал такой обет».

– А что я должен был сделать? – прорычал я. – Похоронить ее и все воспоминания о ней в придачу?

«Когда крылья Манэ закрывают солнце, делай то, что д-должны делать все. Пой л-ласковые песни для своих усопших любимых. Но потом возьми в руки перо и н-напиши следующую строфу поэмы своей жизни».

– Я ненавижу менестрелей, Пью. Да и петь я ни черта не умею.

«А что ты тогда хочешь? Остаться угрюмым холостяком до конца своих дней?»

– Я не угрюмый. И не…

«Может, побреешь голову, отрастишь б-бороду и сменишь кожаные штаны истребителя вампиров на вретище монаха? Может, и кастрируешь себя заодно, а? В конце концов, для я-яиц очень трудно найти подходящую рифму. Но толку-то от этого вечному вдовцу».

– Пью…

«Быку от сосков и то больше пользы, чем вечному плакальщику от его мужского достоинства. Давай-ка я б-быстро отхвачу тебе ж-женилку – лезвие у меня острейшее. Давай, давай, шевалье, обнажай свой меч и дай мне сразиться с ним, вжик-вжик, и ГОТОВО!»

Я нахмурился, отказываясь поощрять ответом маленькую тираду Пью. Еще какое-то время она продолжала говорить, и ее слова звучали в голове, пока я ехал сквозь окружающий нас мрак. И когда она израсходовала последний из своих каламбуров о кастрации, я заговорил с ней голосом, таким же острым и резким, как и ее обломанное острие:

– Я любил Астрид, Пью. Любил ее тогда и люблю до сих пор. И ничего не могу с собой поделать.

Голос у нее смягчился, звуча мелодично и нежно у меня в голове.

«Я знаю. У тебя было то, чего нет у большинства людей. Но я знала и твою жену, Габриэль. И Астрид никогда бы не попросила тебя оплакивать ее вечно. Отрезать себя от жизни и от любви. Задохнуться в прошлом, вместо того чтобы дышать здесь и сейчас».

Я уставился на серебристую даму, и ее слова эхом отдавались в моем измученном сердце.

«Счастья, прежде всего с-счастья она бы ж-желала тебе. И чтобы я упокоилась рядом с ней. Мой с-самый дорогой друг».

При этих словах в глазах у меня защипало, и я быстро потер их костяшками пальцев.

«Как там огневолосая?»

Я посмотрел на женщину у меня на руках, ее влажные от пота локоны прилипли к щекам. Конечно же я не снимал перчатки – чтобы ладони не мерзли и чтобы не касаться кожи Фебы серебром. Но дыхание у нее было совсем слабое, как у птенца, а под кожей проступали темные вены.

– Хуже. – Я хмуро огляделся по сторонам. – А этому проклятому лесу, кажется, нет конца.

«Здесь так темно. Пугающе. Мне это нрави-нрави-нравится…»

– Напоминает Багряную поляну.

Я скользнул взглядом по колышущимся ветвям, по шелестящим листьям и теням, мелькающим в темноте.

– Ты помнишь тот день?

«…Нет».

Она ответила так тихо, будто выдохнула.

«И-и-иногда… я вообще ничего не могу вспомнить, Габриэль…» – произнесла она удрученно.

– У-ху?

Над головой сквозь вой ветра прозвучал голос, пронзительный, как скрежет когтя по стеклу. Взглянув вверх, я увидел пару сверкающих глаз и поднял Пью, крепко сжав ее в кулаке. Но пульс замедлился, когда я увидела всего лишь сову: рыжевато-коричневое оперение и золотистый взгляд: она изучала меня, склонив голову набок.

– У-ху-ху? Кто таков? – снова спросила птица, хлопая крыльями.

– Габриэль де Леон, месье, – пробормотал я, опуская клинок. – К вашим услугам.

Я услышал, как позади стремительно захлопали крылья. К первой сове присоединилась еще одна, серая и худая, уставившаяся на меня глазами цвета пламени. В спину мне подул холодный ветер, по коже бежал холод. На пустошь уже опускались сумерки, и я вскоре собирался остановиться на привал. Но, сам не зная почему, подстегнул лошадь, заставив ее пуститься быстрой рысью. Я ехал верхом на Колючке, чтобы Аржен немного отдохнул, и мой тарреун скакал за нами. Когда мы проезжали сквозь переплетенные ветви, я снова услышал песнь крыльев и заметил птиц над головой. Сначала несколько. Потом еще дюжину.

Совы.

Они наблюдали за мной, не мигая. У некоторых глаза были огромными, как блюдца, у других – маленькими, как наперстки. Одни крошечные, способные напугать только мышь, другие достаточно большие, чтобы утащить на ужин младенца. Во мраке, наступившем с приходом мертводня, большинство птиц в Элидэне зачахли и вымерли. Не родились плоды, и им нечем было питаться. Не росли цветы, и им было нечего пить. Совы одни из немногих, кому удалось выжить в эти ночи, охотясь на добычу, довольно мелкую, которая смогла выстоять в мире без солнечного света. Но увидеть в одном месте столько птиц, которые сообща наблюдали за мной…