Чтение онлайн

Иногда это удавалось, но чаще назначения вызывали недовольство тех, кто оставался в стороне. Так, например, произошло с канцлером Робертом Р. Ливингстоном, богатым нью-йоркским домовладельцем, который принёс присягу Вашингтону 30 апреля 1789 года. Через две недели после инаугурации Ливингстон написал Вашингтону письмо с просьбой занять высокий пост в новом правительстве, предположительно секретаря казначейства или председателя Верховного суда Соединенных Штатов. Но у президента на эти посты были претенденты Гамильтон и Джон Джей, два других нью-йоркца, и, не желая иметь слишком много высших чиновников из одного штата, он тактично попытался отстранить Ливингстона. Взбешенный тем, что ему отказали, Ливингстон вскоре стал одним из главных противников правительства федералистов. Американское общество никогда не было достаточно иерархичным, аристократические лидеры никогда не были достаточно легко идентифицируемыми, а национальные должности никогда не были достаточно многочисленными, чтобы федералистская система патронажа могла создать тот порядок и стабильность, на которые рассчитывали Вашингтон и Гамильтон.

Тем не менее, примерно к 1793 году федералисты сформировали группы «друзей правительства» в большинстве штатов. Линии связи этих центров экономического и политического патронажа проходили от федеральной исполнительной власти через Конгресс до различных населенных пунктов. Эти федеральные сети патронажа пронизывали существующие сети патронажа на уровне штатов и, как правило, изолировали те местные элиты, которые не имели национальных связей. Действительно, большая часть конфликтов между элитами в 1790-х годах была вызвана соперничеством между национальными и штатными структурами политических связей.

Нет сомнений, что в 1790-х годах федеральные чиновники обладали значительными политическими ресурсами, в том числе способностью оказывать услуги и юридическую защиту для клиентов и влиять на дополнительные назначения. [312] Вашингтон, безусловно, видел мудрость в том, чтобы полагаться на советы действующих федеральных чиновников. Консультируясь с представителями и сенаторами штатов, в которых он производил назначения, он помог удержать некоторых влиятельных политических лидеров — например, конгрессмена Джона Стила и сенатора Сэмюэла Джонсона из Северной Каролины — на стороне федералистов даже перед лицом местной народной оппозиции. [313] Гамильтон, со своей стороны, пытался заручиться поддержкой коммерческих интересов в Конгрессе и штатах, которые могли бы выиграть от его финансовой программы. Наибольшего успеха он добился у представителей Новой Англии и Нью-Йорка, но даже на Юге, где преобладало сельское хозяйство, ему удалось заручиться поддержкой финансовых интересов в Чарльстоне и Ричмонде и заручиться поддержкой жителей Южной Каролины в принятии на себя федеральных долгов штатов.

Однако, несмотря на все эти усилия, структура федералистов уже была анахронизмом и плохо адаптировалась к беспокойному демократическому и капиталистическому обществу, которое быстро зарождалось в Америке, особенно в северных штатах Америки. Поэтому уолполовская система влияния федералистов так и не смогла охватить многие из наиболее динамичных интересов американского общества. Гамильтон и другие лидеры федералистов сосредоточились на привязывании к правительству обладателей традиционного аристократического богатства — в основном крупных воротил и богатых купцов в портовых городах, — «которые, — говорил Гамильтон, — в любом обществе являются единственными твёрдыми сторонниками правительства». Они почти не обращали внимания на новые растущие интересы простых людей, которые зарабатывали на жизнь трудом, — фермеров, мелких промышленников, мастеров-ремесленников и начинающих бизнесменов, которые появлялись, в частности, в растущих средних регионах страны. [314]

ФЕДЕРАЛИСТЫ ПОНИМАЛИ, что патронаж и другие политические «клеи» будут бесполезны, если новое национальное правительство не будет обладать высшей принудительной силой. Как заявил Вашингтон в ответ на «Бунт Шейса», восстание нескольких тысяч фермеров в западном Массачусетсе зимой 1786–1787 годов, «влияние — это не правительство». [315] Сила могла быть неопределенной в своих результатах и вызывать отвращение у добропорядочных республиканцев, но для большинства федералистов обладание военной силой было необходимым условием существования правительства. Действительно, Вашингтон и федералисты считали, что ни одно национальное государство не может существовать без мощной армии. Делегаты Конституционного конвента 1787 года, треть которых составляли ветераны Континентальной армии, знали, что сила заложена в самой природе правительства, как для обеспечения соблюдения законов, так и для отражения внешних врагов. Когда Элбридж Джерри предложил, чтобы численность постоянной армии не превышала трех тысяч человек, Вашингтон, как считается, внес встречное предложение: «Ни один иностранный враг не должен вторгаться в Соединенные Штаты в любое время с более чем трехтысячным войском». В итоге Конституция предоставила федеральному правительству право создавать и использовать постоянную армию как против иностранных врагов, так и против внутренних мятежей. [316]

Поскольку идея постоянной армии шла вразрез с давно существующими народными предрассудками, федералисты публично избегали употреблять этот термин. Тем не менее, они были привержены идее содержания в мирное время хотя бы небольшой регулярной армии не только в качестве образца для ополчений штатов и ядра для армии военного времени, но и как источника безопасности для правительства. [317] Безусловно, Гамильтон считал, как он заявил в 1794 году, что «правительство никогда не может считаться установленным до тех пор, пока не будет продемонстрирована сила военного принуждения». [318] Многие федералисты, включая военного министра Генри Нокса, с самого начала рассматривали регулярную армию, подкрепленную сплоченным федеральным ополчением, как «сильную корректирующую руку», необходимую национальному правительству для преодоления всех кризисов, «вызванных как внутренними, так и внешними причинами». [319]

В МОМЕНТ ВСТУПЛЕНИЯ в должность нового правительства кризисы, вызванные внешними причинами, казались наиболее актуальными. Это были кризисы, с которыми слабое правительство Конфедерации было не в состоянии справиться. Они вытекали из того факта, что Парижский договор 1783 года передал Соединенным Штатам территорию далеко за пределами их фактических поселений. Жители первоначальных тринадцати штатов занимали лишь около половины территории новой расширенной страны. Мало того, что эта новая территория была занята индейцами, так ещё и пограничные земли трансаппалачского Запада находились под господством Великобритании и Испании. Эти европейские державы фактически угрожали территориальной целостности нового государства. Большая часть дипломатии федералистов в 1790-х годах была посвящена устранению этих угроз.

Хотя в 1783 году британцы потеряли тринадцать своих североамериканских колоний, они основали новую колонию, Канаду, южные границы которой, словно кинжал, указывали на сердце Соединенных Штатов. Более того, британцы отказались эвакуировать свои форты на Северо-Западной территории США, хотя и обещали сделать это в мирном договоре 1783 года. Эти форты — в Мичилимакинаке и Детройте на западе, в Ниагаре и Освего на озере Онтарио, в Освегатчи на реке Святого Лаврентия, в Датчменз-Пойнт и Пойнт-о-Фер на озере Шамплейн — контролировали как индейские земли на Северо-Западе, так и водные пути вдоль американо-канадской границы. Хотя у британцев было много причин продолжать удерживать эти посты, они оправдывали свои действия тем, что Соединенные Штаты не позволили британским подданным вернуть долги, которые им задолжали американские граждане, и тем самым не выполнили условия мирного договора.

Со своих позиций в Канаде и северо-западных фортах британцы поощряли индейцев сопротивляться американским требованиям о земле, поддерживали создание индейской конфедерации под выдающимся руководством ирокеза Джозефа Бранта, получившего образование в школе Элеазара Уилока в Ливане, штат Коннектикут, и интриговали с диссидентскими элементами на территориях Кентукки и Вермонта. Леви Аллен, один из братьев Алленов, которые помогли основать Вермонт, пытался заключить торговый договор с англичанами и заставить Британию признать независимость Вермонта и, возможно, объединить его с Канадой. Северо-западные пограничные районы Соединенных Штатов были чрезвычайно уязвимы для вмешательства Великобритании.

Южная граница была ещё более туманной и более открытой для эксплуатации европейской державой. По мирному договору англичане уступили Соединенным Штатам территорию к северу от 31-й параллели, что более или менее соответствует нынешней границе Флориды. Но в отдельном договоре, по которому британцы вернули Флориду Испании, северная граница Флориды была установлена гораздо дальше на север. Испанцы утверждали, что граница проходила по крайней мере до реки Язу, а это означало, что большая часть современных Алабамы и Миссисипи оставалась испанской. Испанцы фактически заняли Натчез, самое важное поселение в спорном регионе.

Что ещё более важно, Испания также владела Новым Орлеаном и территорией Луизиана. В 1762 году Франция передала эти владения Испании в качестве платы за то, что Испания вступила в союз с Францией в Семилетней войне против Великобритании. Испания приняла эту территорию не потому, что у неё были какие-то амбиции заселить её или сделать прибыльной, а просто потому, что она хотела использовать её как барьер для защиты серебряных рудников Мексики от агрессивных англо-американских колонистов на севере. Испанские чиновники слишком ясно видели, что каждый американец, пересекающий Аппалачские горы и селящийся вдоль реки Огайо и её притоков, ослабляет этот территориальный буфер. Однако если бы эти западные поселенцы не могли перевезти свою продукцию вниз по Миссисипи к Мексиканскому заливу, у них не было бы причин продолжать пересекать Аппалачи в Кентукки и Теннесси.