Чтение онлайн

Лекарь замер. Его маленькие глазки забегали, грудь заходила ходуном. Он попытался придать лицу выражение растерянной задумчивости.

— Ва-ваше величество… — пролепетал старик. — Столько лет прошло… Я ведь уже не молод… Память не та…

— Память у тебя прекрасная, — холодно отрезал Олден. — Не оскорбляй меня глупыми отговорками.

— Я… я правда не помню подробностей той ночи… — кашлянул лекарь. — А в чем, собственно, проблема? Девочка родилась мертвой и…

— Замолчи!

Олден резко подался вперед, упираясь ладонями в столешницу. Я видел, как его челюсти сжались, а на скулах заходили желваки.

— Замолчи и слушай меня внимательно, — заговорил император, медленно поднимаясь из-за стола. Он обогнул его и шагнул прямо к старику. — У меня есть все основания полагать, что ты сейчас лжешь мне в лицо. Я знаю, что та девочка не умерла. Знаю, что она жива. Что выросла. Хочешь проверить, насколько подробно я осведомлен? Хочешь, чтобы отдал приказ привести ее сюда прямо сейчас, и она лично подтвердила правду… своим родимым пятном у нее на пояснице?

Я знал, Олден блефует. Он не станет вести сюда Лизу, выдавая ее. Но лекарь был иного мнения. Старик так побелел, что стал похож на свою же седину.

— Ваше… ваше величество… — едва слышно прошептал он.

— Я даю тебе один-единственный шанс, — голос Олдена опустился до глухого, угрожающего рокота. — Один шанс рассказать всё самому. Сейчас. Здесь. Или призову дознавателя, и ты будешь умолять о смерти задолго до того, как мы дойдем до сути. Выбирай.

Лекарь рухнул на колени.

Раздался глухой стук — старик ударился коленями о мраморный пол и всхлипнул, прижимая ладони к лицу.

— Я… я скажу… всё скажу… — задыхаясь, забормотал он. — Только… только не пытайте, ваше величество! Я старый человек, не выдержу… Я скажу…

— Говори, — холодно бросил Олден, нависая над ним.

Старик трясущимися пальцами вытер слезы и судорожно вздохнул.

— Девочка… она родилась живой, — наконец прошептал он. — Здоровой, крепкой. Я… я закрыл ей рот, чтобы она не закричала, чтобы наложница не услышала. А ей сказали, что ребенок мертворожденный, без души. Мне было приказано… приказано умертвить дитя сразу же после родов.

В кабинете воцарилась давящая тишина. Олден стоял неподвижно, как каменное изваяние.

— Но я… я не смог, — старик всхлипнул. — Не смог лишить жизни невинного младенца! Это… это было выше моих сил! И тогда я… я капнул ей в рот пару капель сонного зелья, чтобы она не плакала, чтобы не привлекала внимания. Завернул в чистые пеленки. И ночью, тайно вынес из дворца через старый служебный ход, что ведет в сад. А оттуда — за стену, к реке. Положил девочку в плетеную корзину… и пустил по течению. Я надеялся… всем сердцем надеялся… что ее кто-нибудь найдет. Что она выживет. Что обретет семью. Потому что там, где она родилась… ей места не было. Не оставили бы в живых, ваше величество…

Олден тяжело, со свистом втянул носом воздух.

— Кто? — глухо спросил он. — Кто приказал тебе совершить столь бесовской поступок?

Лекарь замолчал. Только руки задрожали еще сильнее.

— Кто?! — рявкнул император, и его глаза злобно сузились.

Я стоял у дверей и видел: Олден знает. Уже догадался. Просто ему нужно было услышать это вслух. Из уст того, кто исполнял приказ.

— Это… — сбивчивым, дребезжащим писком произнес старик, вжимая голову в плечи и не смея поднять глаз. — Это… ваша матушка, мой император. Вдовствующая императрица.

Кабинет императора утопал в полумраке.

Свечи в массивном канделябре догорали, их пламя нервно дрожало, отбрасывая на стены резкие, ломаные тени. Где-то за окнами тихо шумел ночной ветер.

Олден не отводил взгляда от вжавшего голову в плечи лекаря. В груди императора всё рвалось на части.

Его мать.

Произнесенные стариком слова всё еще висели в воздухе, как ядовитый туман. И как бы Олден ни пытался ухватиться за крохотный лучик надежды, что лекарь мог ошибиться, оговориться или соврать со страху, — он понимал: это правда. Самая страшная, самая тошнотворная правда.

Ксандр стоял у дверей. Молча, невозмутимо, скрестив руки на груди и не сводя пристального взгляда со старика. По лицу командира невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Ни удивления. Ни злорадства. Ни жалости. Только хищное, спокойное внимание воина, готового в любую секунду отреагировать. Видимо, его это всё уже не удивляло. А может, просто настолько хорошо умел держать маску.

Олден медленно отвернулся от лекаря. Не мог больше смотреть на него. Тяжелым шагом он подошел к окну и остановился, заложив руки за спину. За стеклом, в чернильной глубине ночного неба, безмятежно сияла серебряная луна, щедро дарящая свой холодный свет всему живому. Такая спокойная. Такая равнодушная.

Внутри Олдена бушевали голоса. Один требовал кричать, второй — рыдать, третий — рвануться сейчас же в покои матери и потребовать у нее ответа в лицо. Но он стоял неподвижно. Лишь грудная клетка часто вздымалась под расшитым золотом камзолом.

Дышать было сложно. Воздух казался горьким, ядовитым.

Сколько он помнил мать, она всегда была строгой. Требовательной. Временами — пугающе жестокой. Олден списывал это на тяжесть пережитого мятежа, на ту страшную цену, которую ей пришлось заплатить за сохранение трона. Без этой жесткости она бы не смогла отстоять империю.

Но… какой ценой? И нужно ли было вообще платить эту чудовищную цену чужими душами? Душами невинных детей? Настолько она боялась потерять власть, что увидела угрозу в новорожденной девочке? В малышке, которая даже не была претендентом на престол?

А может, дело и не в этом вовсе? Может, вдовствующую императрицу попросту бесил сам факт того, что у ее супруга есть ребенок от другой женщины? Задетое самолюбие. Ущемленная гордыня. Уязвленное чувство собственничества. Но она же императрица! Должна понимать, что правитель волен иметь и наложниц, и детей от них. Это вековая традиция. А покушение на жизнь императорского ребенка карается только одним — плахой.

Олдена внутренне трясло. Ему было плохо. Тошно. Но он понимал: нельзя останавливаться. Уже ступил на эту тропу. Уже потянул за ту самую нить, которую дал ему дрожащий старик. И теперь нужно было идти до конца. Дернуть еще раз. Спросить о том, в чем он уже уверен, как бы горько ни было это признавать.

Вся эта лживая, заботливая возня вокруг Аэлины. Эти бесконечные «укрепляющие» отвары. Эти заунывные молитвы за ее здоровье. Каждый раз, когда супруга беременела, мать присылала своих лучших лекарей — самых уважаемых, проверенных, доверенных. И каждый раз… каждый раз беременности заканчивались страшным.

Дальше так продолжаться не могло.

— Скажи, — наконец произнес Олден, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда внутри полыхает костер, но снаружи — гладь замерзшего озера. — Почему ты каждый раз давал моей супруге отвар с лавровым листом, когда узнавал, что она в положении?

Оглушающая тишина разлилась по кабинету.

Олден так и стоял спиной к старику, не спеша поворачиваться. Тяжело. Ему было так тяжело смотреть в это сморщенное, лживое лицо.