Чтение онлайн

Теперь он выдержал взгляд немца. А немец рассердился, увидев, что хромой не испугался его, и сильно ударил Георгия.

Однако в эту минуту произошло нечто странное, что чрезвычайно удивило Георгия: он внезапно почувствовал полное и окончательное освобождение от страха. Он еще и сам не понимал, как это случилось и какие новые чувства заняли в нем место страха. Но Георгий стоял перед крепким, сытым, статным, молодцеватым, стриженным под бокс немецким офицером и думал:

«Что же это такое, ведь я его не боюсь?!»

Георгий Сурду был настолько в этом уверен, что со злобой сказал немцу:

— Бить не смей! Я тебя нисколько не боюсь!

Лишь когда слова эти были произнесены, лишь услышав их собственными ушами, сообразил Георгий Сурду, что обратился к немецкому офицеру на «ты». И это Георгию понравилось. Он даже задорно повторил:

— Не смей бить! Слышишь? Не смей!

Но немец еще раз ударил его и закричал на своем ломаном румынском языке:

— Где партизаны спряталь? Сей минут кофорить, иначе буду повесит.

А Георгий Сурду был занят своими мыслями.

«Видно, очень тебе, мерзавцу, партизаны понадобились»,— думал он.

Но вслух сказал другое:

— Жалко, человек я больной, слабый, нет у меня настоящей силы. Не то бил бы я тебя, мерзавца, и уж ты бы меня непременно боялся.

Немец ударил его еще раз. У Георгия кружилась голова, все плыло перед глазами. Однако он сообразил, что хоть ударить немца кулаком не может, но стукнуть палкой вполне сумеет. Это он и сделал.

Не менее полминуты простоял немец, окаменев от неожиданности. Он поднял слетевшую с его головы фуражку, достал платок и, тяжело дыша, стал вытирать ее долго, с ненужной тщательностью, которая лишь говорила, как он растерян.

А Георгию Сурду стало смешно.

— Что, не понравилось? — сказал он. — Не понравилась моя палка? А она мне от немцев досталась! На память! Может, от батьки от твоего, от собачьего сына! Вот скоро тридцать лет, как я ее ношу. Спасибо, хоть pa^ пришлось ею немцу по морде дать.

Немец внезапно понял, что здесь происходит совсем не то, для чего он приехал, — не допрос, а поединок между ним, немецким офицером, и простым молдавским крестьянином, и в этом поединке он не выглядит победителем.

В помещение вошли немецкий фельдфебель и ефрейтор. Теперь они уже все трое били Георгия. Красномордый пучеглазый фельдфебель все время орал:

— Где партизаны?

На это Сурду отвечал:

— Зачем вы, мерзавцы, партизан ищете? Они вас сами найдут.

Дело не подвигалось.

Не раз видел обер-лейтенант Аффнер в своих застенках людей, подобных Георгию Сурду, старых и немощных, но которые g непостижимым для него мужеством встречали пытки и смерть. Он убивал их уже не только по своей должности палача, но с озлоблением мстя им за их высокое моральное превосходство.

Конечно, его надо убить, этого старого хромого черта, — решил немец и на сей раз. — Но раньше он скажет, кто мог укрыть партизан.

— Привести все семейство, — приказал он ефрейтору. И через несколько минут ефрейтор привел задыхавшуюся Марию. Она не смогла переступить порог, увидев Георгия окровавленным.

Ефрейтор втолкнул ее.

Не дав ей произнести ни слова, немец направил на нее пистолет:

— Попросит ваш муж не быть мучитель, виноватый на ваша смерть. Пусть скажет, где партизаны есть, кто их на село прячет.

Если бы обер-лейтенант Аффнер обладал малейшим умением читать на лицах, он несомненно заметил бы, что на какую-то долю секунды лицо Марии просветлело.

Но немец ничего не заметил. Он не понял, что Мария, догадавшись обо всем, что здесь происходит, посылала мужу взгляд одобрения и благодарности.

А Георгий был уже близок к смерти. Его сознание уже становилось мутным. Но в этой мути плавала капля, ослепительно ясная и прозрачная. Сквозь эту каплю Георгий увидел Марию, ее ласковый взгляд, и ему стало легко от сознания, что он уходит из жизни как ее достойный друг, унося с собой ее нежность и благодарность. Он видел также странную, необычную торопливость своих мучителей. Надменность куда-то исчезла из глаз офицера, теперь это были обыкновенные близорукие глаза. Они были полны растерянности, быть может даже страха, — офицер хотел бы поскорей уйти отсюда.

Тем не менее он приставил Марии дуло пистолета ко лбу и почти визжащим голосом повторил свое приказание:

— Пусть ваш муж скажет, кто партизан прячет. Я буду считать. Раз. Два.

До трех немец не досчитал. Схватив его за руку, Мария ударила его пистолетом в лицо. Удар пришелся по глазам. Звериный вопль огласил примарию: осколки пенсне попали немцу в глаза. Он выронил пистолет и стал закрывать рукой то один, то другой глаз.

— Ну что, видишь ты теперь партизан? — дрожащим * и охрипшим голосом спросила Мария.

Ее застрелил фельдфебель.

Георгий Сурду пережил свою жену едва лишь на одну минуту. Но в эту минуту он был счастлив: он слышал, как выл ослепший немец, он видел, как дрожат

руки у мордастого фельдфебеля, он заметил, что фельдфебель не мог попасть в него из пистолета и промахнулся два раза. Когда сверкал огонь этих выстрелов, сознание Сурду расширилось. Светлая капля появилась снова. Георгий Сурду понял то, что раньше него понял обер-лейтенант Аффнер, а именно, что допрос обратился в поединок между ним, Георгием Сурду, и его мучителями, и в этом поединке мучители оказались слабей: они испугались той силы, которая пришла к нему, Георгию Сурду, от его жены Марии.

С этим сознанием он умер как раз в ту минуту, когда в примарию ворвался Гудзенко со своими товарищами.

эпилог

Мы оставили Дмитрия Сурду в ту минуту, когда, пробившись сквозь толпу, он подошел к родному дому и увидел два гроба. Дмитрий не помнил, что с ним было дальше. Он очнулся в незнакомом доме и с трудом узнал девушку, которая сидела у его изголовья: это была Катерина, его сестра.

Она прибыла в Петрешты спустя несколько дней после ухода немцев. Тишина висела над селом. Но это даже не была тишина кладбища: в ней не было покоя, умиротворения. Это была тишина, какая наступает после убийства, когда убийца бежал, а люди, глядя на истерзанную жертву, молчат в оцепенении.

Катерина узнала, что произошло с родителями. Ей указали, где находится брат.

Митя неделю пролежал в беспамятстве. Он впервые открыл глаза, когда в комнате раздался голос Катерины. Сознание вернулось к нему так же внезапно, как покинуло его. Брат и сестра долго сидели на кровати и пла-

кали друг у друга в объятиях. Каждый пытался утешить другого, говоря ему: «Не надо, не надо плакать». Но оба плакали неудержимо. В их слезах смешались горечь утраты, мысль о мучениях, пережитых родителями, гордость за родителей, радость освобождения, радость встречи.