Чтение онлайн

В 1918—1920 годах в уезде сменяли друг друга гайдамаки пана гетмана, сечевики Петлюры, австрийцы, германцы, деникинцы, батьки и атаманы. Все требовали от крестьянской бедноты возвращения захваченных помещичьих земель. Все сгоняли недовольных на базарные площади и пороли до смерти. Все раздевали родителей и пороли на глазах у детей. Все пороли до смерти детей на глазах у родителей. На станции Слободка соорудили виселицу и вешали каждый день. Виселица переходила из рук в руки.

Однако народ оборонялся.

Как-то я заехал в одно прибрежное село — у меня там был приятель-подпольщик. Дома я его не застал, а хозяйка сказала шепотом, что он поехал к дядьке Осипу, и спросила, не слыхал ли я, что произошло на железной дороге.

Где-то километрах в десяти вверх по течению жил некий строго законспирированный подпольщик, поддерживающий регулярную связь с левым берегом и снабжавший нас новостями. Это и был дядько Осип.

Вечером явился хозяин. Вид у него был возбужденный, взволнованный и счастливый. Он рассказал мне, что недалеко от Слободки австрийский воинский эшелон, направлявшийся в сторону Бирзулы, споткнулся, упал набок, и все вагоны покатились под откос. Все это

было делом рук партизан: они сняли рельсы на большом протяжении. Пассажиры злосчастного поезда вряд ли успели догадаться, что с ними произошло, как их стали забрасывать гранатами. Некоторые все-таки спаслись. Верней, они думали, что спаслись, потому что им удалось бежать из оврага. Но партизаны предусмотрели такую возможность, и бежавшие попали в засады и ловушки, где и остались.

Впоследствии я узнал от участника операции, партизана Лейдермана, более известного под заслуженным прозвищем «Смельчак», что австрийцы потеряли две тысячи человек убитыми, ранеными и взятыми в плен.

Оккупанты, обозленные такими неудачами, стали обстреливать села из пушек, требуя выдачи большевиков. Им выдавали трупы предателей и шпионов.

В селе Березовка нашего уезда воздух был давно накален: земля там принадлежала богатым помещикам, на ней работали безземельные батраки. К тому же большинство из них вернулись с войны, они привезли с собой винтовки и пулеметы, в лесной глуши у них были запрятаны пушки и снаряды. Помещики знали это и жили в страхе.

В один прекрасный день в Березовку пришел карательный отряд — гайдамаки.

Гайдамаки носили живописные кунтуши, жупаны, шлыки и длинные усы, которые они наматывали себе rta уши.

Гайдамаки рассчитывали перепороть в первый день хотя бы половину мятежной голытьбы, остальные подождут до завтра.

Но в Березовке нарядных молодцов ждали сплошные неприятности. В Березовке не оценили их красоты. Партизаны налетели на них и сразу перебили треть отряда. Две трети пустились наутек, но это спасло не всех: многие погибли в деревнях, через которые приходилось удирать. Потом пришло значительное подкрепление, и гайдамаки окопались в селе Мошняги, видимо готовясь к длительной борьбе. Но борьба не была длительной. К Мошнягам подошли партизаны — несколько тысяч человек. Это были крестьяне Мошнягской волости. Гайдамаки были разгромлены очень быстро. Оставшиеся в живых бежали. Их добили на дорогах бегства.

Иван Кононович Дьячишин, который собрал это крестьянское ополчение, обучил его и командовал им, был парубок двадцати трех лет из той же Березовки, отвоевавшийся солдат. Начальником штаба у него был такой же деревенский парубок и тоже отвоевавшийся солдат, бывший полковой писарь Севастьян Терлецкий.

В каждом уезде были тогда свои полководцы. Все они вышли из отвоевавшихся солдат. Назову Ивана Колесникова и Богуна Ивана в Тираспольском уезде, В. Ду-бецкого и М. Данилова — в Ананьевском. Я запомнил их имена, — это были мои ближайшие соседи, конечно, за рекой.

Командиры были сильны доверием народа, его подъемом, его восторгом борьбы. Ко мне в руки попал список одной роты из отряда Дьячишина. Ротой командовал Ефим Шаповалов, бывший фельдфебель, полный георгиевский кавалер. В этой роте было: Бондарчуков — одиннадцать человек, Бадиланов — девять, Дьячиши-ных — семеро, Мишанчуков — семеро, Шаповаловых — двенадцать и т. д. Это были семьи — отцы с сыновьями, братья, двоюродные братья, близкие родственники. Я часто встречался с партизанами и все присматривался: известно ли им, что они герои? Нет, по-моему, это никому из них и в голову не приходило.

За десять лет, которые прошли после убийства первой революции, много накопилось в народе гнева и страсти. В 1917 году все вспыхнуло, все запылало. Пламя было видно во всех концах мира. Оно осветило величие многих ранее незаметных, невидных людей.

Командованию Красной Армии стало известно, что готовится большое кулацкое восстание в немецких деревнях Левобережья. Таких восстаний тогда происходило немало.

Подавление было возложено на дивизию Ионы Эммануиловича Якира, но дело было трудное. Трудность была в полном отсутствии сведений о противнике. Никто не знал, ни где находится центр движения, ни кто им руководит, ни какое имеется вооружение... Пытались забросить к немцам разведчиков. Уходили многие, не вернулся ни один. Не так-то просты они были, эти немецкие кулаки.

Тут в дело вступил некий молодой Чернорабочий из

Балты — Пиня Дыбнер. Он нашел пути к Якиру, тот выслушал его план и одобрил.

Вот что было дальше.

В немецкую колонию Майн, к дому одного из местных кулаков, подкатил пароконный фаэтон с бубенцами, со звоном и шиком. Сын хозяина Фридрих был поражен, увидев, что приехал не кто иной, как хорошо ему известный с детства беднячишка Пиня, уроженец местечка Крутые, лежащего верстах в трех от Майна. Пиня был расфранчен как жених: новый костюм, новые сапоги, белая рубашка, а в фаэтоне — бочонок пива, водки сколько угодно, селедки, бублики — прямо как на свадьбу.

Фридриху и его родителям Пиня сообщил, что ему надоело жить бедняком, он решил жениться на богатой и даже нашел подходящую ^девицу — и сама хороша, и приданого тысяча рублей золотом. Пиня даже высыпал у на стол тридцать золотых, все они звенели, и этот звон доказывал лучше всяких слов, что Пиня стал порядочным и достойным молодым человеком. Вдобавок Пиня объяснил, что хочет открыть в Балте извозное предприятие, так вот, не знает ли Фридрих, у кого можно купить хороших лошадей.

Это был кульминационный момент всего плана. Теперь все зависело от того, что скажут Фридрих и его родители. Вдруг они скажут, что нет у них на примете никаких лошадей, и посоветуют поискать в Кодме, Вапняр-кё, Слободзее или еще в каком-нибудь месте, где живут украинцы или евреи. Тогда пиши пропало. Вся ставка Пини была на то, что Фридрих направит его к своим друзьям и родственникам в немецкие колонии, даст ему рекомендательные письма, и он сможет спокойно поездить по кулацкому царству.

Но эти расчеты были превзойдены: Фридрих сам поехал с Пиней и всюду представлял его как своего друга детства и неизменно подчеркивал, что хотя Пиня — простой рабочий, но человек он порядочный и умный и с большевиками ничего общего не имеет.