Чтение онлайн

Переодевшись в крестьянские свитки, он и его хлопцы становились похожи на обыкновенных украинских дядькйв и приезжали в базарный день на подводах в ту деревню или городок, где разместились какие-нибудь очередные враги революции,—лучше всего деникинцы. Нарцов специализировался на деникинцах. Прибыв на место, «дядькй» смешивались с прочими крестьянами и осторожно-осторожно, сужая и сужая кольцо, окружали нужное помещение, бросали в окна одну-две бомбы или «лимонки» и вкатывали пулеметы. Пулеметы начинали торопливо, скороговоркой тараторить на своем языке. Время от времени им с раздражением поддакивали ручные гранаты.

Разговор не затягивался, потому что через минуту-две уже разговаривать бывало не с кем. Тогда Нарцов и его хлопцы врывались в помещение, забирали оружие, ящики с патронами, взрывчатку, документы, печати и уходили. И ищи ветра в поле!

Когда отшумели гетманские гайдамаки, настала очередь сечевиков Петлюры. Узнал и Петлюра, что в нашем уезде действует его самый опасный враг. Опять борьба днем и ночью, опять не на жизнь, а на смерть: где встречались, там дрались, кого поймали, того убивали.

Однажды Дьячишин столкнулся в Балте на улице с отрядом петлюровцев. Кто-то узнал его, выстрелил, Дьячишин упал с лошади, обливаясь кровью. Петлюровцы подошли, посмотрели, убедились, что это действительно сам Дьячишин, решили, что он мертв, и ускакали. У них было другое, более для них важное дело в городе— надо было устроить еврейский погром. Этому делу они посвятили несколько дней, и оно им прекрасно уда-

лось. Закончив, они шумно пировали у себя в штабе. Веселье было в разгаре, когда, без всякого приглашения, в гости пришел Иван Дьячишин со своими друзьями. Часовой не хотел пропустить, его сняли и постучали в дверь. Оттуда спросили, кто пришел и какого черта надо. Ответили, что так, мол, и так, поймали Ивана Дья,-чишина.

— Он живой, и вот его привели!

Пировавшие выбежали гурьбой взглянуть на живого Дьячишина. К столу они не вернулись: их перестреляли у порога.

Так протекали партизанские будни на левом Приднестровье.

У нас, в Бессарабии, все было иначе. У нас не было простора. Мы топтались на пятачке. В тылу у нас была враждебная Румыния, на юге — море. Соединиться с Россией, с Красной Армией, мы не могли: нас разделяла река.

Кругом было полно боевого народу, и этот народ рвался в дело. А настоящего дела для него-то и не было. Настоящее дело лежало за рекой.

Однажды я пришел к Матвею. Вхожу в кузню, а там народ. Увидев меня, все смолкли. Ясно, я помешал беседе. Но почему Матвей не узнает меня и спрашивает, что мне нужно? Я сказал, что хотел бы перемотать портянку, потому что натер ногу. Кузнец довольно холодно сказал, что можно. Пока я разувался, кузня опустела.

Тогда Матвей рассмеялся:

— Видал?

— Что видал?

— Как что? Народ!

— Ну, видал. А что за народ?

— Наш народ! Какой же еще? .

— Так! — сказал я. — Почему же ты как будто меня не узнал?

— А зачем я при чужих людях буду признаваться?-^ После небольшой паузы он сказал почти шепотом: — Слухай, дело есть. Я давно жду, когда ты придешь.

— Что случилось? — спросил я.

— А то случилось, что надо нам на тот берег подаваться.

— Кому — нам?

— А хоть бы мне, да еще и тем людям, которые только что были.

— А зачем вам на тот берег? Здесь тесно?

— Ага, тесно. Хотим до Ленина в солдаты податься, в Красную Армию. Можешь ты помочь?

Мое положение было трудным. Я успел полюбить этого парня, мне хотелось ему помочь. Но я был бессилен сделать это. Оба берега строго охранялись. С одного нельзя было вырваться, на другой нельзя было прорваться. «И все-таки, — подумал я, — существуют же тайные переправы. Я сам встречался, и не раз, с людьми, приходившими по разным конспиративным делам с левого берега. Значит, какие-то возможности переправить человека все-таки существуют».

Я сказал Матвею, что переговорю с товарищами, но обещать ничего не могу: такие дела надо делать в строгой тайне, а тайну не всякому доверяют, к тайному делу не всякого подпускают. ,

Матвей слушал, опустив голову, и долго молчал. Потом он спросил:

— А мне бы ты поверил?

От обиды или от волнения у него сел голос.

— Тебе, конечно, доверяю.

Матвей сразу повеселел.

— Добре! — воскликнул он. — За тех, кого приведу, я кладу голову.

А через какую-нибудь неделю обстоятельства так неожиданно и так чудесно обернулись, что мы смогли переправлять на левый берег по двести и даже по триста человек в день.

В Балтском уезде были в те времена густые, непроходимые, вековые леса. Они принадлежали' помещикам. Впервые услыхав о притязаниях крестьян на землю, помещики сочли эти притязания какой-то несусветной, немыслимой и неправдоподобной чепухой, какой господь просто-таки не Допустит ни в коем случае.

Октябрьская революция несколько расшатала уверенность помещиков. Именно поэтому они, не переставая опираться на волю божию, организовали белые армии, гайдамаков, сечевиков, карательные отряды и многое другое в этом роде. И все же, если говорить по-настоящему и честно, то даже в своем укрепленном виде упо-

вания на господа продолжали оставаться зыбкими. Уныние царило в дворянских гнездах нашего уезда.

И вдруг, совершенно внезапно, в один прекрасный,-» о, сколь прекрасный!—день из Германии стали приезжать купцы: не продаст ли кто строевой лес?

Помещики увидели десницу божию, они ее узнали с первого взгляда.

Да вот он! Вот он, лес! Самый лучший строевой лес.

Обе стороны валились друг другу в объятия. Обе стороны понимали также, что медлить нельзя, напротив, надо спешить. Но тут возник трудный вопрос: где взять столько лесорубов? Дело, которое возрождало радость надежды, которое возвращало к жизни столь много благородных господ, дело, которое привлекло в наше захолустье, в наши глухие дебри, столько просвещенных негоциантов из Германии, грозило рухнуть из-за каких-то лесорубов — верней, из-за нехватки таковых.

Но тут-то промысел всевышний сам, лично, довершил начатое им. Он научил руководителя приднестровских большевиков Григория Ивановича Борисова и командира партизанских отрядов нашего уезда Ивана Дьячишина, командира рыбницких партизан Нарцова, боевого партизана Мишанчука, который был славен тем, что участвовал во взятии Зимнего дворца, и все перечисленные лица задумались над вопросом о поставке в правобережные леса рабочей силы. Сделали они это быстро и просто: на обоих берегах пропихнули в пограничную охрану своих людей, добились того, чтобы свои люди несл» охрану в нескольких определенных пунктах, в одни и те же дни и ночи, и тогда стало возможным переправлять с правого берега на левый по двести и триста человек в ночь. Вся эта операция была очень мило прозвана «уз-коколеечкой». Нашелся даже свой поэт Фока Бадилан, который сочинил песню об «узкоколеечке».

Мой Матвей ушел на левый берег, кажется, в первый же день, и с ним еще человек пятнадцать его односельчан; ушли все кузнецы, с которыми он меня связал в свое время, ушел и Федос Оника.

Коммерческая сторона дела развивалась вполне нормально: немецкие купцы платили наличными, но бумажными. В Германии покупательная способность этих бумажек уже была ненамного выше покупательной способности недорогих обоев. Но помещикам это и в голову не

приходило: на деньгах были изображены вздернутые усы кайзера Вильгельма, и сам кайзер, и железный шишак на каске кайзера. Германия еще казалась твердыней. Ничего не приходило помещикам в голову, у них дрожали руки при прикосновении к германским деньгам.