Чтение онлайн

Мария глухо рыдала, обняв свою дочь. Наплакавшись, она все же сказала:

— Другая будет жизнь, Катенька. Будет тебе другое счастье, чем мое... Хоть и был у меня красивый ковер!

Описанное произошло в вербное воскресенье. Всю последнюю неделю поста Катя была как убитая, а мать находилась в каком-то исступлении.

В этом состоянии обе они появились в субботу вечером в церкви, когда народ пришел святить куличи и пасхи.

Поп сказал дьякону:

— Говорили, Мария Сурду в бога не верит. И неправда! Она только из секты своей богопротивной ушла, а православной нашей вере она послушная дочь. Вот она с Катериной.

Дьякон удивился:

— Образумилась, значит! Никогда не ходила, а вот пришла!

Однако среди молящихся, которые считали долгом приличия изображать в этот день на лицах радость, умиротворение и любовь, Мария стояла сумрачная и строгая, точно не тихий ангел всепрощения снизошел на нее, а яростный и мятежный демон.

Вернувшись домой, многие молящиеся были изумлены, обнаружив в своих платочках и корзинках, рядом с куличами и крашенками, революционные листовки.

Село только и говорило, что об этом. Люди не переставали ломать себе головы над вопросом, кто бы это мог подбросить листовки. Жандарм тщательно выспрашивал, не было ли в церкви каких-нибудь посторонних, приезжих, чужих, незнакомых людей. Не было. Никто не мог вспомнить ни одного чужого лица. Все были свои. Жандарма это приводило в ярость. Он провел

праздник в совершенно не христианской злобе. И когда поп сказал ему: «Христос воскресе» и полез целоваться, жандарм, вращая белками, ответил:

— Воистину воскресе! Спалю всю деревню!

Розыски виновных продолжались трое суток и были безрезультатны. На четвертый день, в среду на пасхальной неделе, они были оставлены: интерес к ним отшибло другое и гораздо более серьезное происшествие.

День начался с безмятежного покоя природы.

Везде, во всех уголках земли, прекрасна весна. Но — пусть не упрекают автора в излишнем пристрастии — в Бессарабии она особенно прекрасна.

Везде весной цветут яблони. Но в Бессарабии яблони настолько хороши, что весной даже ветер не хочет колыхать деревья, опасаясь растрепать ароматные лепестки, из которых должно выйти яблоко.

Бессарабское яблоко! Вы только разок попробуйте его, только надкусите, и вам сразу станет ясно, почему среди всего разнообразия растительного мира садов эдемских наша прабабушка Ева выбрала именно яблоко, когда ей вздумалось вскружить голову своему соседу Адаму. Могла же она подсунуть ему, к примеру, тарелку белоснежной кислой капусты с луком и постным маслом, или печенной в золе картошки, или миску доброго украинского борща со сметаной и чесноком? Однако нет! Женским своим чутьем она угадала слабость этого Адама. Она показала ему яблоко, и тот сразу пошел на все. Несомненно, это был бессарабский «белый налив».

А осенью? Отправляйтесь в Бессарабию осенью! Вообразите себе, что ночью вы заблудились, дороги не видно, неизвестно, где ближайшее жилье. Ничего! Осенью ветер уже не так осторожен. Напротив, он деловито и быстро летает по просторам республики, разнося аромат спелых яблок, которые холмами лежат в колхозных садах и амбарах. Доверься ветру, путник! Доверься ветру и обонянию: аромат яблок приведет тебя

к жилью.

Но в описываемый нами весенний день яблони еще только цвели.

Легонькие облака невинно резвились в небесной голубизне.

Катенька, которая, как мы уже говорили, все эти дни ходила хмурая, проснулась в отличном настроении и даже пела, чем немало удивила и обрадовала своих родителей.

Странно, но и Миша Гудзенко проснулся в то утро в непонятном и, казалось, ничем не оправданном веселом настроении.

Мише уже было лет девятнадцать. Он сложился в крепкого, широкоплечего и красивого юношу. Теперь он

Работал на мельнице Мазуры в качестве подручного при еоргии Сурду. Правда, черти все еще жили у него в глазах, как в омуте, напоминая, что парень — все тот же «гайдук». Однако родители считали Мишу несомненно серьезным малым. Поэтому мать чрезвычайно удивилась, увидев, в каком игривом настроении он находится. Миша так громко пел, так весело баловался с шестилетним соседским мальчуганом, так терпеливо учил малыша стоять на голове и ходить на руках, что Акулина Гудзенко даже встревожилась.

. — Подывысь на его, Иванэ! — сказала она мужу. — Не иначе, Мишка одурел!

Но был на селе человек, который хотя и проснулся в обычном, ровном и даже праздничном настроении, но прожил этот день и много последующих отвратительно...

Это был Мазура. Такой плохой выдался для него денек, что Фоку пришлось уложить в постель, а фельдшер, приехавший к вечеру, наговорил столько латинских слов, что больной едва не преставился от одного только страха.

Вот что произошло.

Рано утром Мазура, позавтракав, отправился в село. Выйдя со двора, он увидел у себя на воротах какую-то наклейку.

«Что бы это еще такое? — подумал Мазура. — Может, где-нибудь имущество продается за долги? Надо сходить посмотреть».

Он достал из кармана футляр, вынул очки, надел их и, приблизив глаза к наклейке, увидел на ней штамп и, печать шефа жандармского поста и его подпись.

«От шефа? Что такое?» — подумал Мазура. Ему стало досадно при мысли, что на жителей наложена какая-

нибудь новая повинность и, стало быть, придется опять пихать взятку этому ворюге шефу, чтобы откупиться.

Но то, что Мазура прочитал, было гораздо серьезнее:

«Ко мне часто поступают устные и письменные доносы о том, будто некоторые жители ругают румынскую королевскую власть и надеются, что эта власть скоро свернет себе шею и придут большевики. Особенно отличается по части доносов Фока Мазура — такой святой человек, что того и гляди его возьмут на небо живым. Но большевики действительно придут. А потому я советую всем доносчикам, и в том числе Фоке Мазуре, заблаговременно составить духовные завещания. И пусть каждый напишет, что он предпочитает: если хочет, чтобы народ его повесил, — пусть сам выберет себе дерево; если хочет, чтобы его утопили, — пускай укажет место».

Бумажка была написана от руки, печатным шрифтом. Внизу стояла хорошо знакомая Мазуре подпись шефа поста Петру Ионеску, скрепленная казенной печатью.

Мазура испытал ощущение, знакомое всякому, кого хоть раз в жизни ночью душил кошмар. Где-то далеко; на самом донышке сознания, еще трепещет мысль о том, что нет, тебя не убивают, и тебя не засыпало под обвалом, и ты не задыхаешься, — надо только снять руки с груди и проснуться. Но вот проснуться-то невозможно. Человек мечется, стонет, кричит, и когда наконец открывает глаза, то не может сообразить, что же это с ним было и почему он весь покрыт испариной.

Именно так сейчас было с Мазурой. Где-то билась мысль, что все это — глупый сон, над которым он только будет смеяться, когда раскроет глаза. Разве мыслимо, чтобы шеф поста выпустил такое объявление?!

Конечно, сон! Но как проснуться? И, в конце концов, действительно ли это сон? Вот жарит солнце, поросенок вертит хвостом, похожим на толстого червя, потягивается собака, высунув длинный плоский язык, где-то тарахтит телега. Неужели все это сон, и надо только проснуться, чтобы не видеть страшного документа, в котором сам жандарм за своей подписью и печатью официально предупреждает, что большевики обязательно придут и тогда народ либо повесит его, Фоку Мазуру, либо утопит?!