Чтение онлайн

Это были две известные нам телеги: в одной сидели арестованные, в другой — их освободители. Все действительно производили впечатление пьяных, но пьяны они были от счастья.

Внезапное появление людей, которых он предал, было для Мазуры самым неприятным из всего, что могло бы случиться с ним в ту минуту. Однако он быстро овладел собой.

— Смотри, Мария! — сказал он. — Хоть ты со злобой ко мне слово обратила, Мария, но я прощаю тебя в день великой нашей народной радости. Вот твоя дочка едет, Катерина. Благодарение господу и славной нашей заступнице Красной Армий, она свободна, дочь твоя.

Мазура точно так же поздравил Акулину Гудзенко с освобождением мужа и сына, все посматривая, однако, как бы уйти.

Но уйти можно было только в гущу толпы. Этого Мазура боялся.

Телеги подкатили вплотную.

Оставив в стороне трогательную встречу арестованных с родными, слезы Акулины Гудзенко и обоих супругов Сурду, пропуская то, как учительница сказала лейтенанту, что спешит домой, объявиться больной матери, и просит дать ей красноармейца, чтобы мать увидела советского воина; опуская выступление какой-то старухи, которая, постояв на трибуне не больше минуты, сказала только, что всегда молилась богу о том, чтобы не умереть при румынах, и теперь она счастлива; опуская эти и многие другие подробности того, что происходило вокруг белого домика, посмотрим, что разыгралось на крыльце, служившем трибуной митинга.

В одной из двух телег лежал пассажир в рваной военной форме. Судя по всему, он не разделял общей радости.

Это был жандарм Петру Ионеску.

Мы покинули его в тот момент, когда он получил кое-что от возницы. Полученное помогло ему осознать, что, собственно, происходит в Бессарабии. Осознав это, жандарм хотел бежать. Но односельчане не дали ему утомляться. Предварительно связав его, они отвели ему место в телеге.

Вид у Ионеску был плачевный. Бог его знает, какая силища должна была быть в руках у флегматичного возницы, если всего лишь от одного удара у представителя королевской власти так вздулась верхняя губа, что нос, всегда длинный и тонкий, теперь казался вздернутым. По-видимому, произошли еще какие-то неприятности. Об этом говорил хотя бы мундир жандарма. Всегда чистенький и щеголеватый, он был так изодран, что сквозь дыры проглядывало грешное тело, и так испачкан, точно жандарм неизвестно зачем катался в грязи. Даже этишкет был с одного конца оборван и болтался, как простая веревка.

— Посмотрите, товарищ лейтенант! Что это за птица?— даже сказал один из красноармейцев.

Жандармом немедленно занялись крестьяне. Они выволокли своего обмякшего бывшего повелителя из телеги и, развязав ему руки и ноги, взгромоздили на трибуну рядом с Мазурой.

Лейтенант приказал отпустить жандарма, говоря, что тот обязан .немедленно, не задерживаясь, покинуть Бессарабию.

Но Гудзенко-отец заметил, что если надо его отпустить, значит, надо, и «пехай его свиньи едять». Но пусть раньше ответит на один вопрос.

— На какой вопрос?

— Видите, товарищ, — пояснил Гудзенко, — сам он мне не нужен. Он подастся в Румынию — ну, и черт с ним, с таким собачьим мясом! А мне тот человек интересен, который с нами будет жить.

— Это ж кто?

— А Фока! — сказал Гудзенко, тыча пальцем в Ма-

зуру.

Теперь Фока уже дал бы голову наотрез, что на трибуну его действительно выгнала сама нечистая сила.

— Пусть жандарм скажет, кто ему нас отдал. Меня, сына моего Мишку, учительницу да еще Катю Сурду, вот эту дивчину, — требовал Гудзенко. — Он же нас сегодня вез в сигуранцу. Пусть скажет, кто на нас показал!

— Хотите ответить? — спросил лейтенант жандарма.

Однако раньше, чем Ионеску успел открыть рот, Мазура закричал — пронзительно, на какой-то необыкновенно высокой, визгливой ноте:

— Спасите меня! Спасите меня! Что хотите отдам! Берите сто овец!

Мазура неуклюже и смешно прыгал и вертелся перед лейтенантом и красноармейцами, а те разглядывали его не без любопытства: они уже давно забыли, как выглядит живой кулак.

Наконец Мазура и жандарм получили возможность уйти. А народ долго еще не расходился. Люди точно приросли к берегу: они не могли оторвать глаз от воинских частей, которые переправлялись через всегда молчаливую реку, наполняя ее песнями, как символом воскресавшей жизни.

Глава девятая

Четверо суток дул ветер. Четверо суток гнал он оккупантов назад, в Румынию.

Среди многих десятков тысяч человек, которых он выметал из Бессарабии, некий господин переживал события неизмеримо более тяжело, чем кто-либо другой. У него была на то куча личных, глубоко личных, совершенно интимных причин.

Это был Оскар Дидрихс.

Двадцать четвертого июня Шлих получил от него телеграмму из Бухареста: «Приеду завтра. Дидрихс».

Супруги Шлих испугались.

— Какого черта ему надо?!—угрюмо и в одно слово спросили они друг друга.

За двадцать с лишним лет полного и бесконтрольного хозяйничанья Шлих страшно привык к имению Дид-рихса. Бедняге управляющему становилось все трудней, неприятней и даже мучительнее отвозить хозяину отчеты и посылать ему деньги. Шлих считал величайшей несправедливостью самый факт существования Дидрихса и не мог примириться с его правом на получение заочных доходов. Чтобы хоть сколько-нибудь смягчить эту несправедливость, Шлих обворовывал хозяина. Встреча в имении грозила неприятностями.

— И зачем его черти несут?! — в испуге повторяла чета Шлих. — Пойдет теперь совать нос куда не надо.

Дидрихс прикатил на другой день в довольно элегантном «опеле». С ним был незнакомый, весьма солидный господин лет пятидесяти с небольшим.

Фрау Шлих, всплескивая толстыми ручками, несколько раз воскликнула: «Ах, как 'вы чудесно выглядите, герр Дидрихс!» — и несколько раз спросила, «как здоровье фрау Дидрихс» и «как здоровье дорогой фрейлен Молли».

Что касается самого Шлиха, то сейчас это был какой-то новый, совершенно неузнаваемый герр Шлих. Он точно надел другое лицо, и такое хорошее, что, пожалуй, действительно не следовало пользоваться им в обычное время, чтобы оно, упаси бог, не износилось. Новенькое это лицо ничем не напоминало лица «конной холеры», которым он пользовался для общения с крестьянами.

Шлих светился приветливостью, старательностью и желанием угодить. Раньше чем войти в покои владельца, он приглаживал волосы, откашливался, чуть склонял голову набок и не входил, а как бы вплывал в комнату, кланяясь, улыбаясь и стараясь придать своим движениям некоторую приятную закругленность.

Дидрихс раскрыл цель своего приезда: он продает имение.

Господин, которого он привез с собой, — его фамилия Маринеску, — покупатель. Дидрихс прибавил, что поре-

комендовал Шлиха будущему владельцу, и тот не собирается менять управляющего.

Это вызвало у 'Шлиха взрыв признательности.

Условия продажи были оговорены, покупатель знал имение по планам и картам, сделку можно было считать решенной. Оставалось лишь осмотреть имущество и поехать в город, к нотариусу, чтобы все оформить.

Утром Шлих вошел к Дидрихсу с сенсационным сообщением: в селе арестовано четверо опасных террористов, которые в течение полугода наводили страх на все местные власти. Шлих рассказал подробно историю с фальшивыми воззваниями.

Дидрихс выслушал рассказ мрачно и попросил ничего не говорить Маринеску: покупатель должен находиться в состоянии абсолютного душевного покоя. Никакая тревога не должна омрачать дух покупателя в торжественную минуту, когда деньги шуршат в его руках в последний раз, готовясь перейти в руки продавца.