Чтение онлайн

Политическая проекция этики Владимира Мономаха очевидна: призыв к единству Руси, братолюбию, осуждение междоусобиц. При этом трактовать этические максимы князя исключительно соображениями политикой прагматики сохранения государственного, военного и культурного единства страны не совсем верно. Этический пласт воззрений, хотя и не автономный, но все же вполне самостоятельный, в большей степени имеет отношение к проблемам личного совершенствования человека, чем к вопросам государственного устройства. Во многом евангелическая этика как раз и способствовала преодолению той жесткой связи этики и политики, которой отличается дохристианская греческая философия, достигшая своей вершины в Аристотеле. В этике Владимира Мономаха мы встречаем совершенную иную систему ценностей, основанную на иных бытийных началах, имеющих евангелический исток. В контексте древнерусской духовной культуры и этика – не политика, и политика – не этика; здесь важным является аскетика, которая равно преображает и этику, и политику.

С первых строк «Поучения» мы встречаем формулировку основной категории нравственности – добра: «Прежде всего, Бога ради и души своей, страх имейте Божий в сердце своем и милостыню подавайте нескудную, – это ведь начало всякого добра». Страх Божий и милостыня – вот «этический минимум», необходимый для нравственного совершенствования человека.

«Страх Господень – начало премудрости», эта библейская сентенция имеет абсолютное значение для формирования полноценного нравственного мировоззрения, основанного на понимании значимости духовных реалий. Страх Господень – это не психологическое состояние страха как боязни, испуга, тревоги и волнения; это – «метафизический ужас», но не ужас предстояния перед холодным и немым Ничто, отличающий нехристианское мирочувствие, но скорее благодатное погружение духа в бездны «Божественного мрака» – Тайны Божьего мира. Осознание своей зависимости и одновременно причастности к этой «бездне» способствует появлению в человеческой душе особого чувства – «страха Божьего», который является знаком верной духовной ориентации человека в бытии. Самое главное нравственное следствие от понимания метафизической зависимости твари от Творца – смирение, то есть разрушение гордыни – основного зла человека, источника всякой нравственной порчи и духовной деградации.

Милостыня – не столь «небесное», сколько «земное» свойство добродетели. Однако, в данном случае речь идет о «нескудной» милостыне, что достижимо лишь в результате большого нравственного подвига. Хорошо известно евангелическое высказывание: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное». Действительно, подлинная милостыня основана на преодолении одного из наиболее сильных человеческих поров – сребролюбия. Стяжательство – грех хитрый и коварный, и преодоление его довольно трудное дело. Вспомним богатого юношу, который не смог последовать за Христом ценой отречения от своего богатства. Коллизии доброго и богатого, богатства и счастья, богатства и праведности – проходят через весь строй не только древнерусской, но вообще человеческой культуры.

Таким образом, нравственная планка, которую ставит Владимир Мономах своим сыновьям и вообще людям («дети мои или иной кто»), очень высока: страх Божий и нескудная милостыня – знаки высокого духовного уровня развития человека, которые свидетельствуют о том, что достигший их прошел через серьезный подвиг самоотречения. Любовь к ближнему – не добродетель закона, что прекрасно понимает Владимир Мономах, а благодать, которая стяжается нелегким трудом преодоления «недоброй тьмы мира».

Обращение к Псалтырю – очень важный момент в «Поучениях». Псалтырь, наряду с «Азбукой» и «Часословом» – наиболее почитаемые и распространенные книги Древней Руси. Это весьма показательно, так как уровень исповедальных вопрошаний, который достигается в этой библейской книге, близится к предельным для человека величинам. Те части Псалтыри, на которые ссылается автор «Поучений», носят исключительно этический характер: «Не соревнуйся с лукавыми, не завидуй творящим беззаконие… Кроткие же унаследуют землю… Лучше праведнику малое… Ибо сила грешных сокрушится, праведных же укрепляет Господь… Уклонись от зла, сотвори добро, найди мир, и отгони зло…»

Диалектика добра и зла, которая имеется в Псалтыри, не носит характер одномерного дуализма противостояния света и тьмы, порока и добродетели, Бога и дьявола, но раскрывает сложный антиномический и драматический характер отношений человека с Господом, в которых, по мере скорбного отчаяния через прозрения в бездну своей греховности, раскрывается свет Божий благодати, предстающий как радостная надежда. Эта тематика будет развиваться во всей традиции христианской культуры, и пожалуй, у Достоевского достигнет наибольшей силы, глубины и выразительности. Присутствие же в «Поучениях» Владимира Мономаха обращения к Псалтырю свидетельствует о высокодуховном строе души древнерусского книжника.

Так же как и обращение к высказываниям св. Василия Великого, в которых содержатся мысли по преимуществу нравственного характера. Владимир Мономах резюмирует этическую сущность высказываний авторитетного Отца Церкви: «Ибо как Василий учил, собрав юношей: иметь душу чистую и непорочную, тело худое, беседу кроткую и соблюдать слово Господне».

Что же советует св. Василий? Быть почтительным к старшим, воздержанным, иметь любовь к ближнему, «ни во что ставить всеобщий почет», «не величаться суетой мира сего», смирять ум, подавлять гнев, иметь чистые помыслы, побуждать себя на добрые дела, не мстить, любить, терпеть, помогать обиженным, вдовам, сиротам. Но главное – умертвлять грех. Одним словом, из святоотеческой мудрости выбирается пласт, в котором наиболее очевидна значимость нравственной жизни для духовного бытия человека.

Не столько метафизическое удивление перед несказанной тайной мироздания, даже не столько восторг перед великолепием тварного мира (при том, что эстетика – существенная часть древнерусского мировоззрения), но акцент на то, что нужно человеку для нравственной, то есть подлинной жизни. Хотя в тексте есть небольшой фрагмент, посвященный как раз апофатическому чувству изумления перед несказанной тайной мироздания. Владимир Мономах ссылается на философские псалмы, в которых явлено сверхрациональное видение бытия, в котором удивление и восторг сменяют друг друга. «Что есть человек, как помыслишь о нем?» «Велик ты, Господи, и чудны дела Твои. Разум человеческий не может постигнуть чудеса Твои».

Эти псалмы с особой силой демонстрируют глубину библейской философии, которая в аспекте изумления перед чудом тварного мира, все же сильнее эллинского удивления перед сущим. Особое восхищение у Владимира Мономаха вызывает человек: «И этому чуду подивимся, как из праха создал человека, как разнообразны человеческие лица, – если и всех людей собрать, не у всех один облик, но каждый имеет свой облик лица, по Божьей мудрости». Это, можно сказать, очень глубокое персоналистическое мировоззрение – видеть разнообразие человеческих лиц как разнообразие образов Божьих; что значит видеть в человеке личность – неповторимую духовную индивидуальность с уникальным набором черт, характеристик и качеств, которые в своей совокупности образуют такую высоту и глубину, о которой Достоевский и сказал: «человек есть тайна».

Далее следует фрагмент, который можно назвать этическим центром всего «Поучения»: «Мы, люди, грешны и смертны, и если кто нам сотворит зло, то мы хотим его поглотить, кровь его пролить вскоре. А Господь наш, владея и жизнью и смертью, согрешения наши превыше разумения нашего терпит, так и во всю жизнь нашу». Здесь имеет место важнейшая констатация связи греха и смертности человека. Явлено высокое понимание того, что корень зла и порока лежит не во внешней плоскости социального или природного бытия, но в той адовой пропасти, корни которой уходят в смерть.

Корень зла в смертности. Это одновременно и библейское понимание, и в то же время философско-богословское задание раскрытия тайны человека, тайны человеческой греховности. При всем многообразии ответов на эти вопросы (от Августина и Паскаля до Гегеля, Ницше и Хайдеггера), можно сказать, что связь зла и смертности носит аксиоматический характер. Это присуще любой серьезной философии, претендующей на подлинное понимание человека, на раскрытие глубинных истоков его порочного поведения и дурных мотивов. Никакая этика, игнорирующая библейскую глубину связи зла и смертности, не в силах ничего сказать существенного о человеке.

Владимир Мономах в этом выражении «грешны и смертны» свидетельствует и о знании, и о понимании корня человеческой трагедии, трагедии грехопадения, которая оборачивается бесконечным нравственным поражением человека в истории. Главным морально негативным следствием этой «спайки» грешности и смертности является, как говорит Владимир Мономах, не способность прощать зло, а стремление на зло ответить злом. Здесь причины социального зла, наиболее очевидным показателем которого являются войны, революции, преступления, которые никогда не лечатся никакой гуманистической педагогикой или этикой добрых намерений. Только прозрение в страшную бездну человеческой греховности и смертности может пролить свет на тайну человека, на тайну его падения. И тогда могут исчезнуть некоторые иллюзии, основанные на рационалистическом видении человека. Человек страшен и глубок, и тайна его смерти есть тайна его греха. И только так можно искать путь спасения.