Чтение онлайн

Выступление Жданова на тему теории «двух лагерей» стало сигналом окончательного развала «большого альянса» и дальнейшего развития «холодной войны». Как и Трумэн, Сталин решил, что время дипломатии и компромиссов окончено, и пришло время использовать силу, чтобы защитить то, что СССР приобрел в результате войны.

Итог пути, пройденному Сталиным со времени окончания войны, был подведен в его беседе с руководителем французской коммунистической партии Морисом Торезом в ноябре 1947 г. В предыдущий раз Сталин разговаривал с Торезом в ноябре 1944 г., незадолго до возвращения последнего на родину из Москвы, где он находился в изгнании во время войны. Тогда Сталин побуждал Тореза сотрудничать с де Голлем и трудиться для экономического возрождения Франции и укрепления ее демократии. В ноябре 1947 г., напротив, Сталин рассуждал о том, могли ли французские коммунисты захватить власть в конце войны, но согласился с мнением Тореза о том, что присутствие американских и британских вооруженных сил во Франции делало это невозможным. Конечно, ситуация сложилась бы иначе, если бы Красная Армия дошла до Парижа, сказал Сталин Торезу, который полностью согласился с этим утверждением. Сталин также спросил, какой у французских коммунистов уровень вооружения, и предложил, если необходимо, поставить им вооружение из советских запасов. «Надо располагать оружием и организацией, чтобы вновь не оказаться безоружными перед врагом. Коммунисты подвергнутся нападению, и тогда надо будет ответить. Различные ситуации могут возникнуть»94. Со стороны Сталина это было скорее не серьезное предложение, а попытка показать себя приверженцем воинствующего большевизма. В то же время она свидетельствует о том, насколько острой ему представлялась борьба с Западом, в которую он был вовлечен. Нужно подчеркнуть, что эта борьба не понималась как неизбежный вооруженный конфликт. По словам Г.М. Маленкова, второго представителя Сталина на совещании Коминформа, желание империалистов развязать войну – одно, а их способность сделать это – совсем другое95. В самом деле, для Сталина целью «холодной войны» было не только защитить интересы Советского Союза, но и нанести политическое и идеологическое поражение западным милитаристам. Даже в самый разгар «холодной войны» в конце 1940-х – начале 1950-х гг. (когда Европа раскололась на две части, когда образовались два вооруженных лагеря, когда нарастало противостояние) Сталин продолжал бороться за мир, который он хотел видеть своим наследием.

«Мы победили потому, что нас вел к победе наш великий вождь и гениальный полководец, маршал Советского Союза – Сталин!» – заявил Жуков во время Парада Победы на Красной площади 24 июня 1945 г.1. Через четыре дня вышел указ, в котором сообщалось, что Сталину присвоено звание генералиссимуса. Он стал первым человеком в России, получившим такое звание, после Александра Суворова – прославленного полководца царской армии времен войны с Наполеоном. На Потсдамской конференции, однако, Сталин в разговоре с Черчиллем выразил надежду, что тот будет продолжать называть его маршалом. Сталину не нравилась и форма генералиссимуса – на публике он по-прежнему появлялся в маршальской форме. Однако звание генералиссимуса к нему пристало. «Если мы и разгромили гитлеризм, – говорил Г.Ф. Александров, начальник советского отдела пропаганды в январе 1946 г. на заседании, посвященном памяти Ленина, – то потому, что во главе советского народа стоял величайший главнокомандующий, генералиссимус Сталин»2.

Сталин обычно старался дистанцироваться от излишних проявлений культа личности. Будучи чрезвычайно уверенным в себе человеком, он осознавал политическую выгоду от того, что ему приписывали идеальные черты, но, в отличие от других диктаторов, не обольщался этим образом и не считал его отражением реальности. Широко известен случай, когда он сделал выговор своему сыну Василию за то, что тот попытался воспользоваться своей фамилией: «Ты не Сталин, и я не Сталин. Сталин – это советская власть! Сталин – это то, что пишут о нем в газетах и каким его изображают на портретах. Это не ты, и даже не я!»3 Правда, в период после славной победы над фашистской Германией Сталин был склонен сам поверить в то, что говорилось в пропаганде. В марте 1947 г., например, он разрешил опубликовать свою переписку с полковником Разиным, инструктором Военной академии имени М.В. Фрунзе, который обратился к нему в письме с вопросом о том, не устарела ли данная Лениным положительная оценка Клаузевица, выдающегося немецкого военного стратега XIX в. Сталин ответил, что Ленин не был знатоком военного дела (в отличие от его преемника, кончено же) и что взгляды Клаузевица на стратегию устарели в связи с развитием военных технологий. Хвалебные обращения Разина Сталин отверг, сказав, что дифирамбы в адрес Сталина режут слух, однако в конце своего письма провел неявную параллель между собой и великими военачальниками прошлого, которые понимали значение «контрнаступления» для военных действий4.

Под «контрнаступлением» Сталин подразумевал, что нужно дать врагу совершить наступление, а потом начать массированное контрнаступление и достичь решительной победы. Эта идея была одной из ключевых в обсуждении советским правительством уроков Великой Отечественной войны в послевоенные годы, и использовалась она для того, чтобы объяснить поражения и неудачи Красной Армии в начале войны. После публикации переписки Сталина с Разиным теория контрнаступления еще больше закрепилась в официальной версии истории войны: военные катастрофы 1941–1942 гг. в ней были представлены в более благоприятном свете – как часть тщательно спланированной стратегии, рассчитанной на то, чтобы ослабить врага5.

Апогеем культа военного гения Сталина стала публикация в 1951 г. книги давнего соратника советского вождя, маршала Климента Ворошилова «Сталин и вооруженные силы СССР». В разделе, посвященном Великой Отечественной войне, военные успехи советской армии были представлены исключительно как заслуга Сталина. Победа Красной Армии в войне, заключал Ворошилов, была триумфом сталинской военной науки и таланта самого Сталина как руководителя6.

Неизменно верные Сталину, его генералы смирились с тем, что им была отведена второстепенная роль. Единственным исключением был Жуков, который охотно присоединился к хвалебным отзывам о Сталине, однако не хотел молчать и о собственных достижениях и заслугах в качестве заместителя Верховного главнокомандующего. В первые годы после войны звезда Жукова продолжала ему сиять: в 1945–1946 гг. он был командующим советских вооруженных сил в оккупированной Германии. В марте 1946 г. Жуков был вызван в Москву и назначен главнокомандующим сухопутными войсками Советского Союза. Однако вскоре после возвращения на родину он стал жертвой интриги, основанной на обвинениях в том, что он подчеркивал значение своего руководства во время войны и приписывал себе успех всех крупных наступательных операций – в том числе тех, которые не имели к нему никакого отношения7. Положение Жукова осложняло и то, что его новое назначение привело к подковерной борьбе с другими генералами, которые не стеснялись в средствах, чтобы занять более престижное место в иерархии Красной Армии послевоенного периода. Еще более тяжелым ударом стал арест в апреле 1946 г. генерала А.А. Новикова, бывшего командующего военно-воздушными силами Красной Армии и хорошего друга Жукова8. Новиков стал одним из тех, кто был арестован в рамках так называемого «дела авиаторов» – репрессий руководителей авиационной промышленности СССР по обвинению в том, что использовавшиеся во время войны истребители были недостаточно высокого качества. Жуков не был непосредственно связан с этим делом, и его репутация и военные заслуги перед Сталиным означали, что он едва ли попадет в тюрьму вслед за Новиковым. Однако в июне 1946 г. Жуков был понижен в должности до начальника Одесского военного округа, а позже, в феврале 1947 г., исключен из списка кандидатов в члены Центрального Комитета партии на том основании, что он выражал антипартийные настроения9. Последнее событие подтолкнуло Жукова обратиться к Сталину с просьбой о личной встрече, во время которой он мог бы объяснить, что его оклеветали. Через несколько дней Жуков написал вождю СССР покаянное письмо, в котором униженно признавал, что во время войны проявлял эгоистичное, нетактичное и неуважительное отношение к своим коллегам по Верховному главнокомандованию, в том числе к Сталину. Хотя заканчивалось письмо Жукова просьбой оказать ему полное доверие10, Сталин даже не потрудился на него ответить; Жуков оставался в изгнании, а в 1948 г. был еще больше понижен в должности – до главы Уральского военного округа. В хвалебном фильме 1949 г., изображавшем Сталина и его генералов за подготовкой плана грандиозного контрнаступления под Сталинградом, Жуков даже не фигурировал. С другой стороны, он все же не был лишен звания маршала, а в начале 1950-х гг. был в некоторой степени восстановлен в своих правах. В июне 1951 г. Жуков сопровождал Молотова в Польшу в составе братской делегации и выступал в Варшаве с речью о единстве Польши и СССР, в которой значительное место отводилось достоинствам Сталина как военачальника и политического лидера11. В 1952 г. Жуков был вновь внесен в список кандидатов в Центральный Комитет. Другим советским генералам повезло меньше. В декабре 1946 г. генерал Гордов, который в 1942 г. осуществлял командование Сталинградским фронтом, и генерал Рыбальченко, начальник штаба Волжского военного округа, были обвинены в якобы зафиксированных диссидентских высказываниях о Сталине. Оба были арестованы и позже расстреляны12.

То, как Сталин обошелся с Жуковым после войны, было проявлением характерного для него безжалостного презрения к любым, даже самым незначительным, намекам на предательство. Кроме того, очевидно, это было сделано в назидание остальным: если заместитель Верховного главнокомандующего – человек, который спас от завоевания Ленинград и Москву, освободил Польшу, захватил Берлин и возглавил Парад Победы в 1945 г., – мог впасть в немилость, потому что отступил от следования догматам культа личности вождя, это могло случиться с каждым. Однако дело было не только в том, чтобы указать генералам их место. Перед Сталиным стояла задача определить роль военных в послевоенной жизни таким образом, чтобы признать их неизменное значение, но в то же время не умалить свое значение и доминирующую роль коммунистической партии в советском обществе. Эта задача была решена в приказе, изданном в феврале 1946 г., к 28-й годовщине основания Красной Армии. Хотя Сталин начал приказ с хвалебных слов о жертвах и победах Красной Армии, он указывал на то, что война не была бы выиграна без полной поддержки советского народа и без руководства коммунистической партии. Главная задача Красной Армии в мирное время, писал Сталин, – охранять мирный созидательный труд и облегчить восстановление военно-экономической мощи советского государства. Заканчивался приказ обычным лозунгом «Да здравствует наша победоносная Красная Армия!», однако главная мысль его была очевидна: военным не придется купаться в лучах военной славы или претендовать на особое положение в советском обществе13. Чтобы еще более ясно показать, что он намерен в полной мере сохранить контроль гражданского правительства над вооруженными силами, Сталин сохранил за собой должность наркома обороны и назначил своим заместителем генерала Николая Булганина. В 1947 г. Булганин сменил Сталина на посту министра обороны и получил звание маршала. В 1949 г. вместо него министром обороны был назначен маршал Василевский, но Булганин по-прежнему полностью контролировал оборонную промышленность14.

Роль военного, которую Сталин взял на себя во время войны и продолжал играть после ее окончания, была одной из ипостасей его постоянно меняющегося образа; еще одним аспектом этого образа была репутация политического деятеля международного масштаба. После войны Сталин не участвовал в международных конференциях, однако продолжал одного за другим принимать иностранных дипломатов и политиков и вести прямые переговоры. В первые годы после войны он очень активно проявлял себя на дипломатических приемах и церемониях подписания договоров, а также дал ряд интервью по вопросам внешней политики. Наиболее примечательной чертой Сталина как дипломата в послевоенные годы было то, что он воспринимал себя в тесной связи с лидерами народных демократических республик Восточной Европы. Хотя Сталин часто утверждал, что искренне стремится к послевоенному сотрудничеству с Великобританией и Соединенными Штатами, постоянные встречи, совместные фотографии и коммюнике с союзниками-коммунистами из Восточной Европы говорили об обратном: о том, что «большой альянс» для Сталина имеет гораздо меньшее значение, чем начавший формироваться советский блок.

После войны Сталин главным образом был занят принятием решений в сфере внешней политики, а повседневное управление хозяйством страны оставлял другим. Поскольку Сталин продолжал придерживаться принятого во время войны курса на невмешательство в экономическую жизнь страны, в послевоенные годы ее экономика была более четко структурированной и лучше функционировала. Он имел возможность в любой момент вмешаться, однако по большей части предпочитал не делать этого. На смену его прихотям пришли системы комитетов, административные процедуры и в высшей степени развитый технократический рационализм. Советские партийные и государственные учреждения заметно выиграли от сдержанности Сталина, ведь характерные для довоенного времени постоянные кризисы, чрезвычайные ситуации, потрясения, усугублявшиеся чистками и террором, сменились рационализацией, профессионализацией и развитием бюрократического аппарата. В условиях этого нового экономического порядка средний слой специалистов, управленцев и чиновников продолжал расширяться и укореняться внутри советского строя, становясь важнейшей опорой и источником стабильности сталинского режима послевоенного периода15.

В то время как личным приоритетом Сталина в послевоенный период было следить за военными и вести дипломатию, для страны приоритетное значение имело восстановление и переход к общественному и экономическому строю мирного времени. Эти внутриполитические процессы послевоенного периода должны были помочь приблизить общественную и экономическую жизнь страны к норме: чрезвычайно насущная задача для страны, не только опустошенной и травмированной войной, но и пережившей целый ряд глубоких социальных потрясений в 1920–1930-е гг.

В октябре 1945 г. Сталин уехал отдыхать на Черное море – это был первый из целого ряда продолжительных отпусков, в которые Сталин уезжал в послевоенный период, а это означало, что он в конце каждого года отлучался из Москвы на срок до пяти месяцев16. Война сказалась на здоровье Сталина, которому было уже 66. Он продолжал усиленно работать даже в отпуске, но уже далеко не так интенсивно, как до войны. Новый режим работы означал, что Сталину приходилось делегировать больше полномочий своим подчиненным. С другой стороны, у него было больше времени и возможности критиковать их усилия. Нужно сказать, что наиболее примечательной чертой общения Сталина с другими членами Политбюро было то, в каком неуважительном тоне он это делал. Как и подобало большевику, он всегда был жестким и грубым, но теперь он бранил своих соратников в агрессивно-бесцеремонной манере, скорее как старший менеджер, отчитывающий своих подчиненных за недостаточно эффективную работу. Как отмечал Александр Верт, к концу 1940-х гг. Сталин приобрел репутацию «сварливого старика» – во многом благодаря послевоенной переписке с членами Политбюро, в которой он регулярно отчитывал своих соратников за незначительные промахи17.

Так как Сталина осенью 1945 г. не было в Москве, выступать с обращением к народу в честь 28-й годовщины Октябрьской революции пришлось Молотову. Одним из главных тем его речи были последствия войны. По словам Молотова, «немецко-фашистские захватчики» уничтожили 1710 городов и 70 000 деревень, разрушили 6 млн зданий, разрушили или повредили 31 850 промышленных предприятий, уничтожили или разграбили 98 000 колхозов и оставили без крова 25 млн человек19. Как бы удручающе ни звучали эти цифры, на самом деле они далеко не в полной мере отражали нанесенный стране урон и огромное бремя восстановления. По подсчетам Марка Харрисона, война стоила Советскому Союзу около 25 % физических ресурсов и примерно 14 % довоенного населения20. Молотов в своей речи не приводил цифры, касающиеся человеческих жертв, но по официальным данным Советского правительства, их насчитывалось 7 млн. На деле даже количество погибших советских военнослужащих превышало эту цифру, а ведь кроме этого были еще и от 15 до 16 млн погибших среди мирного населения. Количество получивших физическое увечье или психологическую травму составляло еще несколько десятков миллионов человек.