Чтение онлайн

— Правда! — Маша встает рядом и оценивающе осматривает меня с ног до головы, как маленький модный критик. — Красное платье, красивое! И волосы! Женя, ты волосы завила?

— Немножко, — улыбаюсь, чувствуя, как горят щеки.

— Тебе идет, — Маша поворачивается к Владу. — Правда, пап? Женя красивая?

— Я уже сказал, — он отводит взгляд, и я замечаю, как уголки его губ подрагивают, сдерживая улыбку, а может быть, и что-то еще.

— Ну скажи еще раз!

— Маша.

— Ладно-ладно. Идемте есть! Я голодная!

Стол накрыт в гостиной — красиво, празднично, с тканевыми салфетками, свечами в низких подсвечниках и посудой с красивыми золотыми кантиками. Повар приготовил поистине шикарный праздничный ужин, прежде чем уехать: запеченная утка с апельсинами, салат с рукколой и пармезаном, теплый хлеб с розмарином, пюре из батата. Все выглядит как фотография из кулинарного журнала, и я ловлю себя на мысли, что чувствую себя здесь немного чужой.

Влад достает вино — красное, с этикеткой, которую я не могу прочитать, потому что она на итальянском, — и разливает по бокалам. Мне наливает немного, и ставит бокал ближе к моей руке, не рядом, а именно ближе, так, чтобы мне было удобно. Маленький жест, незаметный, но я замечаю. Замечаю все, что он делает, и ненавижу себя за это.

Маше достается виноградный сок в таком же бокале, и она поднимает его важно, по-взрослому.

— За папу! Чтобы ему было сто лет!

— Спасибо за пожелание, — Влад усмехается. — Хотя к ста годам я предпочел бы уже быть на покое.

— Ты будешь красивым и крутым даже в сто лет! — Маша фыркает и чокается с нами, расплескивая чуть сок на салфетку.

Мы пьем. Вино — мягкое, бархатное, с нотами чего-то ягодного и теплого. Оно согревает горло, и я делаю еще глоток, потому что мне нужно расслабиться, и я не хочу весь вечер чувствовать это напряжение.

Ужин получается… хорошим. По-настоящему хорошим, и это пугает меня больше, чем любая неловкость. Потому что неловкость — это понятно, это защита, это напоминание, что я здесь временно, что я просто няня на дне рождения работодателя. А вот когда хорошо — когда разговор течет легко, когда Маша рассказывает смешные истории из школы, а Влад комментирует с таким мягким юмором, что я не могу сдержать смех, когда мы спорим о фильмах, о книгах, о том, можно ли есть ананасы с пиццей, — когда вот так хорошо, мне хочется забыть обо всех стенах и границах и просто быть здесь… Всегда…

Маша пересказывает школьный спектакль, в котором она играла дерево, и Влад подтверждает, что был на спектакле, и что Маша была лучшим деревом, которое он когда-либо видел.

— Я не просто дерево! — возмущается Маша. — Я дуб! Дуб — это серьезно! Я стояла в самом центре!

— Прости. Лучший дуб, — поправляется он, и по его губам скользит та самая улыбка, от которой у меня теплеет в груди.

Я смотрю на них — на Машу, которая размахивает вилкой, рассказывая, как мальчик Дима, игравший ветер, случайно сдернул с нее бумажную крону, и на Влада, который слушает с выражением абсолютного внимания на лице, — и думаю, что вот оно. Вот то, от чего я страдала три месяца. Не от боли, не от обиды даже. Вот от этого ощущения, что я снована своем месте… Что мне здесь хорошо. Что этот стол, эти люди, этот Машин смех — это то, к чему я хочу возвращаться каждый вечер.

Это и есть самое страшное.

Разве это возможно…

Второй бокал вина я пью медленнее, растягивая каждый глоток, чтобы не потерять голову. Влад подливает себе, не спрашивая, и я замечаю, что он тоже пьет немного — следит за собой, контролирует.

После утки Маша торжественно вносит торт — уже без свечей, просто так, для красоты, — и мы режем его на кривые куски, потому что орудует ножом Маша и мы ей только помогаем.

— Вкусно! — заявляет Маша, набивая полный рот. — Правда, пап?

— Очень, — Влад пробует, и я вижу, что он не притворяется. Торт действительно получился неплохим, несмотря на все приключения с ним.

— Женя, правда вкусно?

— Правда. Особенно буквы. «С днем рожде» — самая вкусная часть.

Влад фыркает в салфетку, и на секунду наши глаза встречаются. В его взгляде столько тепла, столько благодарности, что мне приходится отвести глаза первой, потому что иначе я сделаю что-то глупое. Потянусь к нему, возьму за руку, скажу то, что не имею права говорить.

Маша доедает второй кусок торта и тянется к телефону, который лежит рядом с тарелкой.

— О! Мне Лерка звонит! Пап, я пойду, вы тут сидите! — она подскакивает, прижимая телефон к уху. — Алло! Лер! Ты не поверишь, я торт испекла!

Она уже бежит из гостиной, забыв снять салфетку с колен — та волочится за ней по полу, пока не отцепляется и остается лежать посреди коридора.

— Да-да, сама! Ну, почти сама! Там розочки, и ягоды, и буквы, и сердечко! Лерка, ты должна это видеть, сейчас фотку скину!

Голос удаляется вверх по лестнице, потом хлопает дверь ее комнаты, и в гостиной становится тихо.

Очень тихо.

Свечи в подсвечниках потрескивают, отбрасывая мягкие теплые блики на стены, на остатки ужина, на его руки, сложенные на столе. За панорамным окном — ночной город, россыпь огней, далекие фары на проспекте.

Мы одни.

Я чувствую, как воздух между нами меняет плотность — тяжелеет, густеет, наполняется чем-то, чему я не хочу давать названия. Перевожу взгляд на свой бокал, на остатки вина, на пятно от соуса на скатерти — куда угодно, только не на него.

— Женя.

Его голос — негромкий, спокойный — заполняет тишину целиком.

— М?

— Я рад, что ты пришла.

— Маша очень старалась с тортом, и очень просила меня прийти… — говорю, потому что мне нужно перенаправить разговор, перевести на безопасную территорию, пока я еще могу.

— Я не про торт. И не про Машу.

Конечно, не про это. Я знаю.

Молчу. Верчу ножку бокала между пальцами.

И тогда он делает то, от чего весь мой выстроенный за эти месяцы самоконтроль трещит по швам.

Он протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей.

Его рука теплая, сухая, большая — мои пальцы полностью скрываются под его ладонью, и я чувствую, как бешено колотится пульс у меня на запястье, прямо под его пальцами, и он наверняка тоже чувствует, и от этого мне становится еще хуже. Или лучше. Грань между «хуже» и «лучше» давно стерлась.

Я поднимаю глаза.

Он смотрит на меня спокойно, без того голодного, больного выражения, которое я видела тогда, у двери. Сейчас в его взгляде — нежность какая-то. Принятие. Что-то похожее на смирение, но не холодное, а теплое, как его рука на моей.