Чтение онлайн

— Клетки этой маленькой девочки — единственные подходящие! — вопит она, захлебываясь рыданиями и переходя на ультразвук. — Мы проверили тысячи доноров! Тысячи! И только Вика подошла идеально. Вы понимаете, что вы наделали своим «законом»?! Вы убили мою девочку!

Павел пользуется моментом, пока она находится в этом разобранном состоянии. Он делает шаг ближе, его голос звучит вкрадчиво, но остро, как удар хирургического скальпеля:

— Это вы заказали «устранение» Семёна и его жены?

Нина Валентиновна замирает на секунду, вытирая слезы тыльной стороной ладони, размазывая грязь по щекам. Она смотрит на нас с какой-то безумной, пугающей прямотой человека, которому больше нечего терять.

— Я! — выкрикивает она в лицо Паше. — Я дала приказ! Потому что эти ничтожные твари пошли на попятную! Сдали анализы, взяли аванс, всё подходило идеально... а потом они вздумали играть в мораль! Решили, что не будут помогать, что «это опасно для ребенка»! Решили, что жизнь их выродка важнее жизни моей девочки! Да кто они такие, чтобы мне отказывать?!

Я чувствую, как у меня внутри всё каменеет, превращаясь в монолитную глыбу льда. Каждое её слово — как плевок на могилу моего брата. Она говорит о Семёне, о его жене и о маленькой Вике как о расходном материале, как о деталях для сломанного механизма в её золоченом мире.

— Они не хотели отдавать свою дочь под нож, — мой голос звучит настолько тихо и ровно, что я сам пугаюсь этого звука. — Они просто хотели, чтобы она была жива и здорова. И за это вы их убили? За это накачали их метанолом, чтобы списать всё на «бытовуху» алкашей?

— Они сами подписали себе приговор! — она скалится, обнажая зубы, окончательно теряя человеческий облик. — Они должны были просто отдать ребенка на процедуру! Я бы купила им новую жизнь, я бы озолотила их! Но они выбрали смерть.

Я смотрю на эту женщину и понимаю: перед нами не просто преступница, которую нужно заковать в наручники. Перед нами монстр, абсолютное зло в сером шелке, которое в своем эгоистичном горе возомнило себя богом. Богом, имеющим право определять, чья кровь чище и чья жизнь — всего лишь разменная монета в её личной трагедии.

Она стоит передо мной — воплощение увядающей, надломленной власти. Дорогой шелк платья неестественно блестит в мертвенном свете люминесцентных ламп, безупречная укладка, стоившая целое состояние, распадается, пряди липнут к лицу, испачканному размазанной тушью.

Чумак качается из стороны в сторону, как маятник, запущенный чьей-то невидимой, злой рукой. В её глазах — выжженная пустыня, в которой гуляет безумие. Она говорит и говорит, а слова тяжелыми сгустками падают на кафельный пол, как липкая грязь, которую невозможно оттереть.

— Да какой нож? При чем тут убийство? — она внезапно выплевывает слова прямо мне в лицо, но взгляд её направлен куда-то сквозь, в иное измерение боли. — Всего лишь забор клеток. Простая процедура! Маленький укол, и всё. Ничего более! Но эти ничтожества, эти ваши родственники-алкаши… они решили, что им сначала мало денег. Я дала еще! Я закрыла их долги в игровых притонах, выкупила их жизни у коллекторов, подчистила все хвосты! А им всё было мало. Я выставила им сумму, которую такие, как они, не смогли бы даже вообразить… А они решили, что передумали! В последний момент заиграли в «святое семейство»! Твари бездушные! У меня дочь умирает, а они вздумали торговаться моралью!

Пашка молча выставил перед собой телефон. Я видел отражение экрана в его зрачках — он работал как машина, профессионально, без тени эмоций фиксируя эту жуткую, чистосердечную исповедь. А Чумак было плевать. Она уже не принадлежала этому миру с его законами и кодексами. Она была там, за двойным стеклом реанимации, где в стерильной тишине угасала её единственная ценность.

— У меня нет смысла жить дальше, — она внезапно затихает, и этот шепот страшнее крика. Она медленно протягивает вперед тонкие, унизанные кольцами запястья. — Моей девочки не будет. А значит, и меня тоже не будет. Арестовывайте. Судите. Делайте что хотите. Мне плевать.

Она горько, надрывно усмехается, и в этом изломе губ столько концентрированного яда, что им можно было бы отравить целый город.

— У меня есть всё, — продолжает она мертвым, бесцветным голосом. — Мои счета могут купить небольшую страну. Мы перерыли все банки доноров мира, мы подняли на ноги лучших профессоров Европы и Штатов. Их нет. Понимаете вы, со своим узким мирком? Подходящих клеток — нет! Только эта девчонка… Вика. Наш единственный шанс. Но теперь уже поздно. Вы всё испортили.

Я чувствую, как внутри меня, где-то под ребрами, закипает густая, тяжелая ярость. Глядя на эту женщину, я вижу не убитую горем мать, а хищника, который всю жизнь привык выписывать чеки на всё: на чужую совесть, на чужие жизни, на само право совершать преступления под прикрытием благородных целей.

— Вы хоть понимаете, что вы натворили? — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до предела. Мой голос вибрирует, он кажется мне самому чужим, надтреснутым от гнева. — Вы оставили ребенка сиротой. Вы хладнокровно стерли с лица земли Семёна и его жену только потому, что они в самый последний момент вспомнили, что они — не просто потребители вашего бабла, а родители!

Чумак резко вскидывает голову. В её взгляде на мгновение вспыхивает прежнее высокомерие и ледяное презрение к «низам».

— А этим родителям их дочь не была нужна! — отрезает она, и её голос звенит, как сталь по стеклу. — Им нужны были только карты и бутылка. Какие они родители? Семён ваш просаживал всё до копейки, таскал жену за собой по притонам, как приблудную собаку. Я дала им шанс уйти красиво! Я обеспечила бы им безбедную жизнь до конца их никчемных дней, если бы они просто отдали девчонку на процедуру! Они сами виноваты… Нельзя давать надежду, а потом забирать её обратно.

— Не вам решать, — чеканю я, буквально нависая над ней. — Вы не судья, не присяжный и не господь бог, чтобы определять цену человеческой жизни или ставить диагноз чужой любви. Вы решили, что раз ваши миллионы открывают любые двери, то вы можете распоряжаться чужой кровью как обычным товаром в лавке. Вы ошиблись, Нина Валентиновна. Кровь — не валюта.

— А мой ребенок погибает! — вскрикивает она, и этот ультразвук бьет по барабанным перепонкам, заставляя обернуться случайных медсестер. — Она лежит в той палате и корчится от боли! А ей всего восемнадцать... Восемнадцать! У меня есть власть, деньги, связи… У меня есть всё, понимаете?! Всё! Кроме гребаного времени!