Чтение онлайн

— В смысле? При чем тут «счастливый билет»? — я открываю глаза и в упор смотрю на друга. В его взгляде я вижу то, что мне очень не нравится — смесь брезгливости и страха за меня.

— В прямом, Мих. Слушай внимательно. Когда Семён с женой померли в том гадюшнике, их данные мгновенно попали в общую базу. А Вика загремела в распределитель как ребенок из семьи «конченых маргиналов». Для системы она стала прозрачной. И вот тут начинается самое грязное. Пошел слушок по моим каналам в медконтроле… На черном рынке сейчас висит «горящий» запрос на донора костного мозга. Очень специфический запрос, редкий фенотип, за который готовы платить золотом. И, Мих… показатели Вики из её медицинской карты — это идеальное, стопроцентное попадание.

Я чувствую, как мелкая, ледяная дрожь пробегает по позвоночнику, а волосы на затылке начинают шевелиться. Воздух в кабинете вдруг становится спертым.

— Ты хочешь сказать… — мой голос звучит как скрип ржавых петель. — Ты хочешь сказать, что они просто сидели в засаде и ждали, пока Семён окончательно сдохнет?

— Скорее, они «вели» эту семью как пастухи ведут скот на убой, — Паша подается вперед, опираясь локтями на стол. — На Семёна им было плевать, он был балластом. Они просто дождались финала. Семён свою жизнь проиграл сам, тут не поспоришь, но за дочку теперь отвечать тебе. Понимаешь теперь, почему её так внезапно «госпитализировали» из приюта под предлогом обследования? Почему в больнице ошивались те лощеные типы в костюмах, которых ты спугнул? Им плевать на картину Гули, Мих. Картина — это просто приятный бонус, легкие деньги. А Вика для них — это уникальный биоматериал. Живой склад «запчастей» для какого-то олигарха, который готов выложить миллионы, чтобы продлить свою никчемную жизнь. Хорошо, что мы того парня в костюме у двери выставили. Мы буквально за хвост их поймали, когда они уже зубы скалили.

Я вскакиваю, едва не перевернув тяжелый стул. В голове пульсирует ярость, горячая и ослепляющая. Значит, они смотрели на моего брата и его жену как на мусор, который сам себя вынес? А на трехлетнего ребенка смотрят как на ценный агрегат?

— Твари... — рычу я, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Они решили, что раз отец был игроманом и алкашом, то за девчонку и заступиться некому? Что её можно разобрать на части и никто не спросит?

— Похоже на то. Они просчитали всё, кроме одного фактора — тебя. Ты для них — системная ошибка. Они думали, что Вика — легкая добыча, бесхозный ребенок, которого можно тихо «списать» через ведомственную больницу. А тут появился ты со своей опекой, и эта твоя соседка Гуля со своими тайнами. Ты сейчас ломаешь им сделку ценой в бюджет небольшого города.

Я сжимаю кулаки так, что свежие царапины снова начинают сочиться сукровицей. Боль отрезвляет, превращая ярость в холодный расчет.

— Кто за этим стоит, Паш? Имя.

— Официально — благотворительный фонд, который курирует этот район и местную опеку. Для прессы они — святые люди, спасатели сирот. А по факту — трупоеды, посредники между моргом и частными клиниками. Мих, будь осторожен. Мой человек у палаты будет стоять насмерть, я дал приказ, но это только начало. Они так просто от миллионов не откажутся.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, на ходу натягивая куртку. Теперь туман рассеялся. Картина, долги деда, приют — всё сложилось в единую, отвратительную схему. Смерть Семёна была его собственной трагедией, его слабостью, но я не позволю этим ублюдкам сделать Вику финальной ставкой в его проигранной партии.

— Будь на связи! И не геройствуй в одиночку! — кричит Паша мне в спину, когда я уже толкаю тяжелую дверь дежурки.

Я влетаю в больничные двери, когда город еще только начинает просыпаться в серой дымке рассвета. В голове набатом бьют слова Пашки про донорство, про «фонд», про Семёна... Каждый шаг по кафельному полу отдается в висках. Я кожей чувствую, что мы с Пашкой не зря «жопой почуяли» беду и выставили парня у двери. Моя интуиция спасателя за семь лет службы ни разу меня не подводила, и сейчас она просто орет.

Взлетаю по лестнице на этаж, игнорируя лифт. Пролетаю коридор и замираю.

Пусто.

Возле шестой палаты нет охранника Паши. А через стекло я вижу, что кровати заправлены, и в боксе никого нет. Пустота бьет под дых сильнее, чем удар под дых в драке. Внутри всё обрывается.

— Твою мать... — рычу я, оборачиваясь. — Где они?!

Тут же из-за поста вылетает медсестра. Лицо бледное, чепчик набок, руки трясутся так, что она роняет ручку на пол.

— Михаил Сергеевич! Слава богу! Пройдите срочно в кабинет лечащего врача, он вас ждет! Скорее! — она почти подлетает ко мне, пытаясь схватить за рукав.

Я не иду — я вваливаюсь в кабинет, едва не вынося дверь с петель. Врач, тот самый сухой мужик в помятом халате, вскакивает из-за стола. Он выглядит так, будто за эту ночь постарел на десять лет. Пот катится у него по вискам, он судорожно поправляет очки.

— Что, черт возьми, происходит?! — я нависаю над ним, и мой голос больше напоминает рычание зверя. — Где мои девочки? Где Гуля и Вика?

— Михаил Сергеевич, успокойтесь, прошу вас... они в надежном месте! — он разводит руками, и этот жест бессилия бесит меня до темноты в глазах. — Мы были вынуждены... Викторию хотели украсть, и мы вот...

— Что «вот»?! — я перемахиваю через стол, хватаю его за грудки и встряхиваю так, что у него зубы лязгают. — Где, блядь, мои девчата?! Где они?! Говори, пока я тебе голову не открутил!

— Да успокойтесь вы! — выкрикивает он, задыхаясь. — Всё с ними в порядке! Они в другом крыле, в закрытом блоке! Под охраной! Мне пришлось поднять всю службу безопасности этажа, всех дежурных!

Я разжимаю кулаки, и он мешком оседает в кресло, судорожно хватая ртом воздух.

— Полицию вызывали? — я стараюсь дышать ровнее, хотя руки всё еще чешутся что-нибудь сломать. Мысли мечутся: неужели из-за этой чертовой картины они решили пойти на открытый похищение средь бела дня в больнице? — Кто хотел украсть? Кто?!

— Викторию хотели забрать, понимаете? Прямо из палаты! — врач вытирает лицо платком. — Предъявили какие-то поддельные бумаги на перевод в областную клинику... Но человек, который был приставлен вами, он... он среагировал мгновенно. Сейчас этот... «посетитель» заблокирован в ординаторской под охраной вашего бойца.

Внутри меня что-то щелкает. Пашкин парень не просто дежурил — он принял бой.

— К нему меня ведите. Быстро! — чеканю я.

Врач, не споря, вылетает из кабинета, на ходу доставая связку ключей. Мы несемся по переходам больницы, которые сейчас кажутся бесконечным лабиринтом. Я чувствую, как гнев внутри превращается в холодную, расчетливую готовность. Если они думали, что могут просто так зайти и забрать мою дочь — они сильно ошиблись адресом.

Врач останавливается у тяжелой двери в конце коридора, где стоит плечистый парень в гражданском. Увидев меня, боец Паши коротко кивает и делает шаг в сторону, освобождая проход.

— Он там, командир. Пытался «договориться», потом угрожал. Тихий такой, в костюмчике.

Я толкаю дверь. Сейчас я узнаю, кто решил, что жизнь моей семьи — это разменная монета в их грязных играх.

Я вхожу в хоз помещение, и челюсти сводит так, что зубы скрипят. У окна, вжавшись в угол, сидит тот самый «тип в костюме». Тонкие губы, бегающие глазки — сейчас он совсем не похож на уверенного в себе хищника. Рядом с ним, как скала, стоит боец Паши, преграждая единственный выход.