Чтение онлайн

Она замолкает на секунду, вглядываясь в моё лицо, а потом её маска окончательно трескается. Та самая властная, всесильная женщина исчезает, и передо мной оказывается просто раздавленная, убитая горем мать.

Она медленно сползает со стула на колени, прямо на грязный, выщербленный линолеум допросной, и из её глаз, которые вчера метали молнии, бьют беззвучные слезы.

— Моя девочка умирает... Я вас умоляю, Михаил... спасите её! — она начинает плакать навзрыд, ломая пальцы, прижимая ладони к лицу. — Крови на мне много, я это признаю, я всё подпишу... Я знаю, что я монстр в ваших глазах... но она ни в чем не виновата! Она только начала жить! Спасите её!

Я смотрю на неё сверху вниз, и внутри у меня всё переворачивается в каком-то мучительном спазме. На её руках — кровь моего брата и Галина жизнь, она была готова пустить Вику «на запчасти», но сейчас передо мной просто человек, у которого заживо вырывают единственное родное существо. Эта грань между преступницей и матерью оказывается пугающе тонкой.

— Я подумаю, чем можно вам помочь. Обещать ничего не буду, — выговариваю я, чувствуя, как каждое слово царапает горло.

— Вас найдет мой поверенный, — она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь успокоиться и подняться. — У него есть все полномочия. Он всё решит, любой финансовый и юридический вопрос. Только умоляю... не дайте ей угаснуть...

Я выхожу из управления, и в голове стоит гул. Каша из мыслей и эмоций. Я понимаю: она права насчет картины. В полицейском участке или в моей квартире нет условий — холст просто погибнет от влажности, сырости и перепадов температуры.

А галерея Чумак — это действительно профессиональный бункер. Но цена... цена этого спокойствия кажется мне слишком высокой.

Дома я долго не решаюсь начать этот разговор. Сижу у окна, смотрю, как засыпает город. Но Гуля — она чувствует моё состояние кожей. Она садится рядом на кухне, пододвигает мне чашку горячего чая и просто ждет. И я выкладываю ей всё: про сорванную маску Чумак, про умирающую восемнадцатилетнюю девчонку в восьмом корпусе и про то, что клетки Вики — её единственный призрачный шанс на завтрашний день.

— Миш, — очень тихо говорит Гуля, и в её глазах я вижу не гнев, а странную, глубокую печаль. Она не удивлена. — Я... я уже изучала этот вопрос про донорство костного мозга, пока мы были в больнице. Пока ты бегал по делам, я читала статьи, форумы, говорила с врачами в отделении.

Она накрывает мою ладонь своей, и её пальцы согревают мою остывшую руку.

— Меня очень мучает одна мысль, Миш. То, что в наших силах спасти чью-то жизнь, и мы можем этого не сделать просто из мести. Да, они натворили страшных дел, они разрушили семью Вики, они пытались нас сломать... Но эта девочка, её названная дочь... она ведь не выбирала себе такую тётку. И теперь уже практически мать. Она не виновата в грехах своей семьи. Она просто хочет дышать. И если Вике это никак не навредит, если это просто забор клеток — безопасная, современная процедура... я думаю, мы должны это сделать.

Я смотрю на Гулю и поражаюсь широте её души. После всего того ужаса, через который она прошла, после погонь и страха за собственную жизнь, она находит в себе место для милосердия к тем, кто её уничтожал. В этом её сила, которую не купить ни за какие миллионы Чумак.

— Ты уверена, Гуль? Ты понимаешь, что мы идем на сделку с тем, кто хотел нас растоптать? — спрашиваю я, всматриваясь в её лицо.

— Да, Миш. Уверена. Давай спасем её. Пусть эта черная история закончится чем-то светлым, а не только тюремными решетками и новыми смертями. Мы не можем стать такими же, как они — холодными и расчетливыми.

Она притягивает мою голову к своему плечу.

— Миш, я всё проверила. В этой процедуре нет ничего опасного для ребенка. Это не операция в старом, страшном смысле слова, это современная медицина, почти как переливание крови. Вике это никак не навредит физически, понимаешь? Она просто поспит часок под присмотром врачей, а потом встанет и пойдет дальше рисовать свои картинки в альбоме.

Гуля делает паузу, и я вижу, как в её глазах, отражая свет кухонной лампы, блестят крупные слезы.

— У меня душа за неё болит, Миш. Мы ведь теперь знаем правду. Мы можем спасти человека, понимаешь? Можем подарить жизнь восемнадцатилетней девчонке, у которой впереди целая вечность. Да, её родственница — монстр, на ней кровь... Но если мы сейчас пройдем мимо, закроемся в своей обиде и страхе — мы станем частью этого зла. Мы не можем допустить, чтобы еще одна жизнь оборвалась, если ключ от её спасения лежит у нас в кармане. Нужно помочь, Миш. Просто по-человечески. Ради Вики, чтобы она росла в мире, где добро побеждает.

Я молча притягиваю её к себе и утыкаюсь носом в макушку, вдыхая запах её волос. В этом вся моя Гуля. Пока весь мир вокруг рушится и ищет виноватых, она строит мосты.

— Хорошо, родная. Раз ты так чувствуешь... значит, так и сделаем. Я завтра же свяжусь с поверенным Нины. Пусть готовят все документы, лучших врачей и полную юридическую защиту для Вики.

Решено. Картина отправится в профессиональную галерею под охрану, где её никто не тронет, а Вика... Вика станет для кого-то настоящим, необъяснимым чудом. И, может быть, именно этот поступок, прощение врага ради спасения невинного, наконец-то выжжет всю ту черноту, которая преследовала нас всё это время.

Этот адски длинный и сложный день наконец-то подходит к концу. Дом затихает, наполняясь мягким светом ночников и мерным тиканьем часов. Гуля выходит из детской, аккуратно прикрывая за собой дверь — Вика наконец-то заснула, вымотанная впечатлениями, врачами и новыми игрушками. Мы сделали это. Мы закрыли все долги перед совестью.

Жена проходит мимо меня, едва коснувшись плечом, и сразу ныряет в ванную. Щелчок замка. Шум воды, бьющей о поддон. Внутри меня всё натягивается, как раскалённая струна, готовая лопнуть. Вся ярость недели, все допросы, гнилые разговоры в отделении, липкий страх за семью — всё схлопывается в одну-единственную, пульсирующую, почти болезненную потребность.

Я иду к ней.

В ванной жарко, воздух густой, тяжёлый от пара и сладковатого цветочного аромата её геля. Стеклянные дверцы запотели до полной матовости, но сквозь белёсую пелену проступает её силуэт — изгиб талии, округлость бедра, движение рук, поднимающих волосы. Я сбрасываю одежду прямо на мокрый пол, ткань шлёпается тяжело, и открываю кабину.

Гуля вздрагивает, оборачивается резко. Вода стекает по её лицу, по шее, собирается в ложбинке между ключиц, скатывается дальше по груди, тяжёлой от молока, с чуть потемневшими ареолами. Кожа блестит, горячая, почти обжигающая. Соски напряжены — то ли от внезапного сквозняка, то ли от моего взгляда. Она смотрит на меня расширенными глазами, зрачки огромные в полумраке.

— Миш… — выдыхает она, но я уже вхожу, прижимаю её спиной к тёплому кафелю.

Губы находят её губы — жёстко, голодно, с привкусом воды и её собственной кожи. Я чувствую, как её язык сразу подаётся навстречу, как она всасывает мой язык, как будто тоже всё это время голодала. Мои ладони скользят по её мокрым бокам, ощущая, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы, как дрожит живот, когда я провожу пальцами ниже пупка.

Я опускаюсь губами к её шее — там, где бьётся жилка, быстро, неровно. Вылизываю солёную воду, прикусываю кожу чуть сильнее, чем нужно, и слышу, как у неё срывается дыхание — короткий, влажный всхлип. Мои руки тем временем находят её грудь. Соски твёрдые, горячие, набухшие. Я провожу большим пальцем по одному, слегка сжимаю — и Гуля выгибается, впиваясь ногтями мне в плечи. Из её горла вырывается низкий, почти звериный звук.