Чтение онлайн

— Слушай, — Паша говорит теперь спокойно, почти по-дружески, и от этого его тона в кабинете становится по-настоящему жутко. — Если ты сейчас не начнешь колоться, я оформлю тебя в общую камеру к ребятам, у которых очень специфическое отношение к тем, кто специализируется на детях. Там ты запоешь любым голосом, и умолять будешь, чтобы мы тебя обратно в допросную вытащили. У тебя ровно десять секунд.

Мужик поднимает голову. Лицо серое, на лбу выступили капли холодного пота, а в глазах — настоящий, животный страх. Он наконец понял, что здесь его никто не защитит.

— Чумак… это всё они… семья Чумак, — выдавливает он сиплым, рваным голосом. — Она меня наняла. Поймите, я просто исполнитель, мне просто платят! Сказали — ничего девочке не будет. Просто она ей нужна… всего на одну процедуру. Всего на пять минут!

— Чумак? — Пашка хмурится, его лицо каменеет. — Зачем им маленькая девочка? Зачем им Вика?

— Откуда я знаю?! — мужик срывается на истеричный, почти девчоночий вскрик. — Они просто просили ее привезти! В онкологию! В восьмой корпус, на имя самой Нины Валентиновны!

— В онкологию? — слова падают мне на сердце раскаленным свинцом. — А какого хуя ты молчал до этого?! Когда и ко скольки ты должен был ее привезти?

— К десяти утра, — шепчет он, затравленно косясь на часы на стене. — У них там всё назначено было… Врачи, бокс… всё готово.

Я смотрю на время. Половина восьмого. Времени вагон, но теперь пазл начинает складываться в такую хреновую картинку, что меня начинает подташнивать. Здоровая девочка. Онкология. Чужая кровь. «Процедура». Ответ напрашивается сам собой — Вику готовили как живой склад запчастей, как донора, которого никто не будет искать. От этой мысли мороз продирает по коже до самых костей.

Пашка молча достает из прозрачного вещмешка телефон задержанного и с глухим стуком швыряет его на стол.

— Значит так, «исполнитель». Сейчас ты берешь трубку, звонишь этой своей Чумак и говоришь: «Девочка у меня, всё прошло чисто, Гуля нейтрализована, скоро буду». Понял? Голос чтобы не дрожал.

Мужик кивает, руки у него трясутся так, что он едва попадает по кнопкам разблокировки.

— Только без фокусов, — я снова нависаю над ним, тенью закрывая свет лампы. — Одно лишнее слово, один неверный вздох — и ты из этого здания выйдешь только вперед ногами. Я лично об этом позабочусь.

Он судорожно глотает слюну и нажимает на вызов. В динамике раздаются длинные, тягучие гудки, которые в этой тишине звучат как обратный отсчет. Мой палец лежит на кнопке записи на Пашкином столе. Пора заканчивать эту игру.

Мы подъезжаем к корпусу онкологии. Я смотрю в окно на сверкающий фасад из тонированного стекла, на вышколенную охрану у ворот и камеры с интеллектуальным трекингом, которые висят на каждом столбе, провожая нашу машину безжизненными зрачками линз. Это место не похоже на больницу в привычном понимании — скорее на закрытый клуб для тех, кто купил себе право на бессмертие.

— Нихуя себе, тут президент что ли живет? — я невольно высвистываю, оценивая масштаб «гнезда». — Даже у нас в управлении вертушки проще.

— Чумак по уровню влияния в этом городе и есть президент, только теневой, — хмуро бросает Паша, проверяя табельное и поправляя кобуру под курткой. — Она держит половину строительного бизнеса и долю в фармгигантах.

— Она баба? — я до сих пор не особо вникал в фамилии, для меня это было лишь безликое зло, которое тянет костлявые руки к Вике и Гуле. Имена имели значение для протоколов, для меня имела значение только дистанция до цели.

— Миш, ты, блять, вообще в курсе хотя бы немного, кто у нас в городе рулит? — Паша смотрит на меня как на инопланетянина, но в его взгляде есть и сочувствие. Он понимает: я слишком долго был на пожарах и завалах, чтобы следить за светской хроникой и криминальными сводками верхов.

— Мне похуй на всё, Паш. У меня работа другая — жизни спасать, а не списки «Форбс» зубрить, — я коротко киваю на здание. — Пошли. Пора заканчивать этот цирк.

Мы выходим из машины, зажимая нашего «костюма» с двух сторон. Тот идет, спотыкаясь на ровном месте, ноги у него заплетаются, а лицо приобрело оттенок серой извести. Охрана на входе мажет по нам профессиональным, оценивающим взглядом, но наш «сопровождаемый» делает какой-то едва заметный жест, бормочет в сторону секьюрити, что «свои, по спецзаказу», и нас пропускают без лишних вопросов. Здесь привыкли к странным визитам в неурочное время.

Поднимаемся на нужный этаж. Здесь всё пахнет по-другому — не хлоркой и безнадегой, как в обычных приемных покоях, а дорогим парфюмом, озоном и очень большими деньгами. В конце коридора, у панорамного окна, за которым просыпается город, стоит женщина. Лет пятьдесят пять, безупречно ухоженная, в строгом сером костюме, который сидит на ней как броня. Она оборачивается, едва слыша звук наших шагов по мягкому ковролину, и её взгляд моментально леденеет. Она видит своего «шестерку», видит наши лица, которые никак не вписываются в её окружение, и её мозг за секунду вычисляет финал.

— Сукин сын, — выплевывает она, глядя на мужика в костюме с такой ненавистью, будто он — плесень на её антиквариате. — Ты не привез девочку.

— Я не смог, Нина Валентиновна... не получилось, — лепечет тот, вжимая голову в плечи и едва не забиваясь в угол. — Мне некуда было деваться, они возникли из ниоткуда, они...

— Хлюпик и придурок! — она буквально взрывается, сокращая расстояние между ними в три широких, яростных шага. В её облике больше нет ничего от светской дамы — только загнанный в угол хищник. — Ты не смог справиться с такой банальщиной! Ты подвел меня! Ты... из-за тебя всё рушится! Из-за тебя она умрет!

Она налетает на него, готовая вцепиться в лицо своими идеальными ногтями, но мы с Пашей синхронно делаем шаг вперед, оттирая её плечами от этого слизняка.

— Нина Валентиновна, успокойтесь, — Паша говорит жестко, включая свой самый холодный «протокольный» тон. — Концерт окончен. За попытку киднеппинга, подкуп должностных лиц и организацию преступной группы вам светит такая статья, что никакие адвокаты и связи не помогут. Пройдемте.

Она резко вырывает руку из захвата Павла, и в её глазах вспыхивает такая черная, концентрированная ярость, что мне на секунду кажется — она сейчас бросится на нас обоих с голыми руками.

— Статья?! Да мне глубоко насрать на ваши статьи, понятно вам?! — кричит она, и голос её срывается на сиплый, надрывный хрип. — У меня там, за этой стеной, умирает племянница! Моя единственная наследница, моя кровь!

Она трясущимся пальцем указывает на закрытую дверь реанимации, за которой ритмично попискивают приборы, отсчитывая последние часы чьей-то жизни. Её лицо внезапно искажается, кожа портится на глазах, по ней текут черные ручьи слез, размывая косметику. Истерика накрывает её мгновенно — это не раскаяние, это агония игрока, который поставил всё на кон и проиграл. Она понимает: время, которое она привыкла покупать, закончилось.