Чтение онлайн

— А Плотник? — допытывался Кебан.

— Я же сказал: все!

— И дернуло тебя связаться с этим французским барахлом. А я тебя, Барин, предупреждал…

— А я твоим предупреждением еще тогда подтерся. — В голосе Барина появилась власть. — Ты не уберег, с тебя и спрос. Иди и молись до утра, чтоб Господь тебе помог. А я прилягу, устал. — Барин мягким движением пухлой ручки отстранил Кебана и направился к крыльцу. — У Ля-ля вычистили?

— До клаптика. Он потом звонил, предупредил, что объявился какой-то тип, нюхает вокруг нашего дела.

— И кто? — Барин не выразил ни удивления, ни заинтересованности. Я даже обиделся.

— Я сунул его в погреб. Показать?

— Утром разберусь. — Барин стал подниматься по деревянным ступенькам. За ним потянулась вся свита.

Двор обезлюдел, затих. Только «Мерседес», еще не остывший от мотаний по городу, покуда бодрствовал и оглядывал все вокруг из-под полуприкрытых век.

Поднимаюсь на ноги. Заправляю в брюки вылезшую из-за пояса рубаху. Впереди она мокрая и неприятно липнет к телу. Я отряхиваюсь, как курица после дождя, и прикидываю возможные варианты.

Лучшим мне представляется следующий: минут за пять, не более, пока вся компания находится в доме, открыть погреб, вытащить из каземата Гришаню, доказать, что я ему не враг, и уйти через калиточку в воротах. Особенно счастливым будет конец, если мы по дороге не вляпаемся в драку.

Я полез в карман за ключами, чтобы запустить военную машину в действие. Но на одном из углов дома вспыхнули две красные полусферы плафонов. Ключи по-прежнему тянулись из кармана, а до меня вдруг начало доходить, что это за плафоны.

Я внезапно понял, для какой цели они там присобачены и почему от них тянутся проводочки — по дому, по забору и по воротам с калиточкой. Сунься мы теперь к выходу, завоет сирена, выскочат добры молодцы и нафаршируют нас дерьмом.

Я стоял, ошарашенно глядя на сигнализацию. Западня захлопнулась. Хочешь — спускайся к Гришане, хочешь — отдыхай на травке до утра.

С сожалением вынимаю пустую руку из кармана. Ключи остаются там до лучших времен.

Глубоко вздыхаю и начинаю все сначала — иду к дому. Размеренным уверенным шагом. Так, чтоб без суеты и без дерганий. Но и так, чтобы не очень медленно, дабы иметь в запасе определенную ударную скорость.

Возле «Мерседеса» задерживаюсь. Не могу не задержаться. Сильный послушный зверь. Провожу по нему рукой. Ладонь чувствует гладкую прохладную его кожу. И я радуюсь вместе с ладонью.

На середине крыльца оглядываюсь и еще раз с удовольствием осматриваю машину. Такой выезд не для меня. Вспоминаю свой кабриолет, брошенный в одиночестве на ночной площади, и мне становится грустно.

В состоянии минора разворачиваюсь, чтобы наконец вступить в дом, и в сантиметре от моего носа в мякоть деревянного столба впивается маленький железный топорик. Его рукоять обмотана синей изолентой. Пальцы на ногах холодеют. Слышу чей-то смех, переходящий в ржание. И лишь теперь замечаю перед собой Кебана.

Он показывает в улыбочке свои зубочки и дышит на меня жареной свининой.

— Не укакался, мальчик? А? — Он еще раз хохотнул, как отрыгнулся. — Только не психуй, не психуй. Я ж пошутил. Пошли пивка попьем, пока Барин отдыхает.

Слабое освещение поиздевалось над Кебаном — он принял меня за другого. Но его радостное заблуждение длилось недолго: постепенно улыбка стекла с лица, как растаявший пластилин. В глазах мелькнули обрывки здравых мыслей, заложенных еще в школе, и он скривился, пытаясь что-то вспомнить. Во, вспомнил!

Изощренная мозговая работа сменилась удивлением. Кебан открыл рот, чтобы по-дружески поделиться результатами своих изысканий, но единственное, что он смог из себя выдавить, — глухое сдавленное «а-а!», потому что мой кулак вошел ему под дых. Кебан, хватая ртом воздух, согнулся. Я левой рукой стянул у его горла шлейки фартука, помог ему выпрямиться и правой саданул снова по тому же месту. Кебан тыкнул и обмяк.

Немного терпения, мой друг. Момент, и я вас больше не задержу. Маленькая формальность в виде скромного обыска. Что это у вас за штучка такая железненькая на спине за поясом?

Изымаю пистолет и переправляю себе в карман. Встряхиваю Кебана. Он очень нежен и мил в таком состоянии. Правда, его слегка портят закатившиеся кверху глаза. И голова при потряхивании ведет себя несогласованно с ногами. А так парень ничего.

— Отдыхай! — отталкиваю Кебана, и он, перевалившись поясницей через перила крыльца, исчезает, махнув на прощание подошвами босоножек.

Дом внутри старый. Захожу. Скрипят половицы. Два коридора. Один — прямо, заканчивается окном, второй — направо, заканчивается комнатой.

Вынимаю пистолет, проверяю обойму, снимаю с предохранителя и ставлю палец на спусковой крючок. Я хочу жить, и если в мою сторону направят ствол, я буду стрелять.

Чуть приоткрываю одну из половинок застекленной двери и проскальзываю в комнату. Мне повезло. На диване в длинной ночной рубахе сидит очень толстый Барин и маленькими глоточками прихлебывает минеральную воду.

Заметив мой пистолет, он ставит недопитый бокал на журнальный столик, откидывается на спинку дивана, складывает на животе руки и ожидающе смотрит на меня.

Я теряюсь: слишком хорошо он держится. Я под дулом пистолета уже получил бы какую-нибудь нервную болезнь.

Барин чувствует мою растерянность. Его вынужденное молчаливое вопрошание сменяется снисходительной доброжелательностью. Набрасывается легкий контур улыбки. Но глаза продолжают ощупывать неизвестного гостя, вызывая неприятные ощущения на моем лице.

Мы бы еще полгода играли в эту картинную галерею — он смотрит на меня, я смотрю на него, — если бы я не успел зафиксировать, как дернулись его зрачки вправо, в сторону приотворенной половинки двойной двери. Насколько я понимаю, в ее остекленной части должен отражаться весь коридор за моей спиной.

Краем глаза, самой крайней из его долей, улавливаю в стекле смутный мираж какого-то движения. Делаю шаг влево, ставлю себя под защиту стены. И очень даже кстати — мимо меня пролетает, крутясь, некий тяжелый предмет, в котором я узнаю топорик Кебана с синей изолентой на рукоятке.

Прошелестев железной птицей, он попадает в раму окна. Проламывает ее. Теряет скорость. И, разбивая второе стекло, вываливается наружу. Я мгновенно представляю, что могло статься с моим затылком, мозгами и изысканной греческой переносицей. Это не три сопливых пятна на обоях.