Чтение онлайн

Но моя персона интересовала его меньше всего. Это и кроту понятно. Сзади и слева от моей головы висят часы. Я слышу их тиканье. Ля-ля смотрит на них, Ля-ля тянет время.

Я совершаю несколько шагов в одну сторону, несколько шагов в другую — показываю, что я жду, что мне некогда. Потом возвращаюсь на место, но становлюсь так, чтобы закрыть собою настенные часы.

Ля-ля молчит, делает вид, что размышляет. Изучает меня, разглядывает носки собственных туфель, снова интересуется моей персоной. Глянуть на наручные часы он при мне почему-то не может. А я правил его игры еще не знаю. Молчим оба.

Настенные часы тикают за моей спиной. Больше тянуть нет смысла. За такое время что-нибудь сообразить смог бы и верблюд в пустыне. Если Ля-ля сейчас ничего не скажет, то скажу я.

Ля-ля понимает и разлепляет губы:

— Ты Барина знаешь?

Я отрицательно качаю головой.

— А Кебана?

Я опять качаю головой в те же стороны. Мне эти имена — что африканские.

— Будет сложней. — Ля-ля делает паузу, снова тянет время. — Наличные есть?

— Ни копейки.

— Без задатка нельзя.

— Договоримся. Ты скажи с кем, а я договорюсь.

— Не сомневаюсь. Я в тебе, Колесо, не сомневаюсь.

Снова пауза. Чтоб он сдох в этой паузе.

Подал голос телефон. Ласковый тишайший перезвон белого существа, инкрустированного золотыми узорами.

Ля-ля взял трубку, не сумев скрыть от меня своего нетерпения:

— Ну! Ну! Я! Пока тихо… Конечно. Конечно… Нет, та, которая у кладбища… Да… Да… Да, слева… Так получилось… Я говорю: так получилось… Да, да, все равно нужна дозаправка… Конечно… Другой… Какая разница? Другой — и всё!.. Назовешь мое имя, посадишь своего — и до свидания… Нет… Нет… Нет, он с вами не поедет… Нет… Ищите… Я говорю: ищите, до двух время есть… Не надо, вот это не надо. Всё будет без ля-ля… И тебе…

Ля-ля с облегчением положил трубку. В этот момент он напоминал пассажира, только что вскочившего в уходивший поезд.

— Теперь твое дело, Колесо. Оно не так уж плохо. Я думаю, можно будет поторговаться. Правда, Барин не переваривает всякие ля-ля. Но ты упрись, выгода нынче на твоей стороне. Бархат в розыске, цена на него упала. За это и держись. Понял?

Я смотрел и слушал, как прилежный ученик.

Ля-ля начертал на листочке несколько слов, поднялся, приблизился ко мне почти вплотную:

— Я тебе ничего не говорил. Никуда не посылал. Не называл имен и адресов. — И показал листочек с аккуратными круглыми буковками.

Это был адрес. Я успел его прочитать, устало подумать: «Господи, гнать машину на другой конец города!» — и листочек исчез, скомкавшись в ладони Ля-ля.

На ногах всегда незаметней, чем в машине. И я оставил «Жигули» в трех кварталах от объекта своей новой любви — на небольшой, тускло освещенной площади. Сюда выходили магазин, столовая и отделение связи. Окна светились изнутри бледным неоном и навевали мысли о бренности всего земного. Это место мне не нравилось, но выбирать не приходилось, и я доверил ему свою бронетехнику.

По мере удаления от площади фонарей становилось меньше. И делались они всё менее яркими, словно я двигался по тропе угасающей жизни. Последние тридцать метров пришлось идти в полнейшей темноте, полагаясь больше на удачу, чем на глаза.

Перед высоким дощатым забором я остановился. Широкие темно-зеленые ворота. Врезанная калиточка. По самому верху тянется хрупкая нитка колючей проволоки. Истощенная лампочка вполнакала освещает название улочки и номер дома. Они соответствуют тому, что написал мне Ля-ля. Если он сказал правду, значит, я у цели.

Не раздумывая, бью кулаком по воротам. Ворота дребезжат и качаются. Из-за забора до меня доносятся мужские голоса, калитка приходит в движение и распахивается.

В проеме — низкого роста коротконогий мужчина с большой головой и длинными руками. Последний раз я такого видел в цирке. Там подобный малый бегал по арене, кривлялся и падал, вызывая смех. А здесь он смотрит на меня черными глазами, неподвижный, как степная гадюка. Лишь его тонкие пальцы неустанно перебирают игральные карты.

— Заходи! — он произносит слова врастяжку, отчего получается «Зэхэди!».

Я, пригнувшись, протискиваюсь в калитку. Все еще с опаской поглядываю на низкорослого. А он, спрятав колоду в ладони, почти бесшумно пускает длинную задвижку в стальные скобы и набрасывает крючок.

Я жду, я не спешу выпускать его из поля зрения. Он поднимает голову, снова его пальцы ласкают карты, и он глазами указывает на что-то за моей спиной.

Я оборачиваюсь, но единственное, что я вижу, — чье-то плечо и чей-то кулак величиной с гирю, стремительно скользящий в мою сторону.

Удар оказался незлобным. Видимо, били так, для порядка. Но мне и этого было достаточно. Я отлетаю, хряпаюсь спиной о ворота и, на какое-то время отключившись, сползаю на землю.

«Дружбы нет — есть произведение постоянно изменяющихся величин: осторожности и обоюдной хитрости; и если имеешь в запасе нежные слова или пистолет с полной обоймой, то конечный результат не будет равен нулю». 3-я Теорема Колесовского

— Кебан! — слышу чей-то недовольный голос.

Отчетливо помню, что я — не Кебан. Но голос приводит меня в чувство, и я открываю глаза.

На круглом высоком столбе тусклый-тусклый фонарь, исходящий желтизной.

— Кебан! — повторяет все тот же резкий голос, и я опускаю голову на грудь.

Широкая спина в тельняшке, бычья шея, короткие тяжелые руки и толстые ноги в тесных джинсах заслоняют от меня весь мир.

Но я вижу деревянное крыльцо. Там появляется похожий на мясника человек с красным лицом, в черных брюках и черном кожаном фартуке. Судя по всему, он и есть Кебан.

— Тут приперся тип, который вынюхивал у Ля-ля, — говорит обладатель недовольного голоса. — Куда его?

— Туда его! — лениво отзывается Кебан. Он держит в руках ломоть хлеба с жирным куском жареной свинины. Ее запах доносится до меня под ворота, и я, как дворняга, раздвигаю ноздри. Он откусывает, он жуёт и наслаждается, и ему ничем не хочется заниматься. — Сунь его к Гришке. Барин приедет — разберется.

Широкая спина разворачивается, и ко мне плывет пухлое, с мешками под глазами лицо.