Чтение онлайн

Максим подошел ко мне с той же неспешной, хищной грацией. Его зеленые глаза в свете хрустальных люстр казались бездонными, как лесные озера, таящие в глубине неведомую опасность.

— Алиса Арсеньевна, — его низкий голос волновал, но я-то знала, что в нем может звенеть и сталь, холодная и беспощадная. — Наш выход.

Воронцов протянул руку. Моя ладонь в перчатке легла на его, широкую с длинными пальцами, и сквозь тонкую лайку я почувствовала тепло его кожи.

Мы вышли в центр паркета. Музыка зазвучала громче, ритмичнее, призывнее. Первый шаг, скольжение, реверанс. Его рука на моей талии была твердой и уверенной, ведя меня с такой легкостью, будто я была пушинкой. Но в этой легкости была железная хватка. Воронцов смотрел на меня не отрываясь, а я позволяла своему взгляду скользить мимо, по лицам гостей, по портретам на стенах, куда угодно, только бы не встречаться с этими бездонными глазами.

— Вы избегаете моего взгляда, — произнес он, выполняя сложное па и возвращая меня в исходную позицию. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Или это новая форма кокетства? Ледяная барышня, которая обжигает холодом.

— Я просто следую музыке, князь, — ответила я, голос мой прозвучал ровно. — А кокетство — удел тех, кто ищет легких побед.

Он закружил меня в стремительном вращении. Мир спутался в калейдоскопе лиц, огней, бликов. Только его рука была точкой опоры, якорем в этом вихре. И я ненавидела себя за то, что мое тело помнило этот танец, помнило его ведущую руку и подчинялось ей с предательской легкостью.

— А что вы ищете, Алиса Арсеньевна? — он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала легкое дуновение его дыхания на щеке. — На ваших губах улыбка, а в глазах… ненависть. Чем я заслужил эту честь?

Тем, что предал. Тем, что отрекся. Тем, что подписал мой смертный приговор. В груди все сжалось. Перед глазами поплыли багровые пятна, зазвенело в ушах. Я увидела не бальный зал, а зал суда, непроницаемое лицо прокурора Воронцова и его губы, произносящие: «Сжечь».

Музыка требовала нового сближения. Максим притянул меня, и на мгновение наши тела почти соприкоснулись.

— Может, ненависть — это просто обратная сторона интереса? — продолжал Воронцов свои опасные расспросы. — Или страха? Вы боитесь меня, Алиса Арсеньевна?

Этот вопрос вывел меня из оцепенения. Нет!

— Я боюсь только огня, ваше сиятельство, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. Впервые за этот танец. И увидела, как его зрачки чуть расширились от неожиданности. — Огня, что пожирает все дотла, не оставляя ни надежды, ни прощения.

На лице Максима промелькнула тень неподдельного изумления. Конечно, он не понял моих слов… В этот миг музыка взмыла к кульминации. Воронцов, не отрывая от меня взгляда, сделал первый шаг, а я, подхваченная ритмом, и забыв обо всем — о ненависти, о прошлом, о будущем, — совершила ответное движение. Легкий, стремительный бег по кругу, шелест шелка, грация, отточенная за три года отчаяния. Я была не купеческой дочкой, я была тенью, духом, воплощенной страстью и болью.

Мы замерли в финальной позе: его рука поддерживала мою спину, я почти лежала в объятиях Воронцова, запрокинув голову, глядя в его пораженное лицо. Дыхание сбилось, грудь вздымалась, в глазах Максима светился неподдельный интерес.

— Кто вы? — тихо, так, чтобы слышала только я, прошептал он. — Кто скрывается за этой маской?

Музыка мазурки отзвучала последним, торжествующим аккордом. Я отступила на шаг, разрывая контакт, с отчаянием вцепившись в маску светской учтивости, под которой клокотала буря. Внутри меня шла борьба: память тела помнила танец, а душа — предательство. Мазурка закончилась. Вышло не так, как я планировала: вместо рассчитанного флирта получилась вспышка подлинной, жгучей страсти и боли. Но, кажется, это произвело на него даже большее впечатление. Потому что в глазах Максима в тот миг я не увидела лжи. И это было страшнее всего.

Словно насмешка, веселая и беззаботная. После напряженного поединка вальса и страстной битвы мазурки — эта игривая, почти детская забава, котильон Бальный зал, уставший от церемоний, наконец вздохнул свободнее. Гости смеялись, обменивались шутками, готовясь к финальному акту вечера — долгой, причудливой цепи танца-игры.

Максим наблюдал за Алисой с другого конца зала. Она стояла в кругу молодых девиц, улыбалась, кивала, но ее улыбка была как маска, вырезанная изо льда. Он видел, как она за секунду до этого, оставшись на мгновение одна, позволила усталости и какой-то невыразимой тоске тронуть ее черты. А потом — щелк, и снова безупречная кукла.

«Кто ты?» — вопрос, который жег его изнутри с той самой мазурки. Князь перебрал все варианты: расчетливая кокетка, обиженная чем-то особа, просто странная девушка. Ничего не сходилось. В ее глазах была глубина, где тонули его привычные представления о женщинах. И этот холод… Он был не напускной, не игривый. Он был изнутри, будто ее душу выморозили в самый лютый зимний день.

Распорядитель бала объявил начало котильона. Первая фигура — «ручеек». Пары выстроились в две шеренги, образовав живой коридор. Максим, не раздумывая, направился к Алисе. Она увидела, как он приближается, и в ее глазах, таких бездонно-голубых, мелькнуло что-то острое, почти паническое. Она сделала шаг назад, будто ища спасения, но было поздно. Максим уже был рядом, его рука снова нашла ее талию.

Музыка заиграла легкую, игривую мелодию.

— Судьба, Алиса Арсеньевна, — тихо произнес он, начиная движение. — Кажется, она настойчиво сводит нас сегодня.

— Или чья-то воля, князь, — парировала она, глядя куда-то ему в плечо.

Они скользили между двумя стенами гостей. Везде царили смех и веселье, а между ними висела незримая стена напряжения. Максим вел ее уверенно, но теперь его прикосновения были иными — не властными, а изучающими. Он чувствовал под тонкой тканью платья каждый мускул, каждое микроскопическое движение. Она была гибкой, но неподатливой. Как стальная пружина, обернутая в бархат.

— Вы ненавидите эти балы, — констатировал он, не задавая вопроса. — Вы ненавидите всю эту мишуру. Зачем тогда здесь?

— Разве у дочери Арсения Горского есть выбор? — в ее голосе прозвучала горечь, столь искренняя, что он на мгновение опешил. — Мы все играем свои роли, ваше сиятельство. Вы — благосклонного аристократа. Я — счастливую барышню.

Распорядитель объявил смену фигуры. «Змейка». Пары, не размыкая рук, начали виться как в причудливом лабиринте. Алиса Горская и Максим Воронцов оказались в самом его центре, в тесном клубке из тел и смеха. Мир сузился до пространства между ними. Он чувствовал ее дыхание, слышал тихий шелест ее платья.

— А если бы был выбор? — не унимался князь, притягивая ее чуть ближе на повороте, чтобы их не разъединили. — Кем бы вы были? Где бы вы были?

Алиса подняла на него глаза. И князь увидел в них такую бездну одиночества и усталости, что у него перехватило дыхание.

— Далеко отсюда, — прошептала девушка, и ее голос дрогнул. — Очень далеко.

Новая фигура — «выбор дам». Кавалеры по очереди подходили к дамам, те протягивали им цветок. Максим, не отрывая от Алисы взгляда, прошел мимо всех, кто пытался привлечь его внимание. Князь остановился перед ней. Девушка медленно, почти нехотя, протянула ему белую розу из своего букета. Их пальцы соприкоснулись. Через перчатки. Тепло ее кожи… Котильон близился к концу. Финальная фигура — общий круг, стремительный бег, когда мир превращается в карусель. Максим держал ее руку, чувствуя легкую дрожь в ее пальцах. Алиса не смотрела на него, ее лицо было обращено к несущимся мимо огням люстр, и ему показалось, что в ее глазах блеснули слезы. Или это был лишь отсвет хрусталя?

Музыка смолкла. Гости, запыхавшиеся, смеющиеся, аплодировали оркестру. Князь отпустил ее руку. Теперь они стояли друг напротив друга, как два фехтовальщика после изнурительного поединка, в котором не оказалось победителя.

— Благодарю вас, князь, — ее голос снова был ровным и холодным.

Максим сам не понял, что двигало им — предупредить или защитить — когда произнес:

— Ваш отец с головой погрузился в новые исследования. Это очень смелые… и очень опасные увлечения. — он не знал, поймет ли она.