Чтение онлайн

— Убытки она хорошие понесет и не только она, — мрачно заметил Григорий Львович.

— Орлова наверняка знает, что ты занимаешься разработкой замены, — промолвила я, и в голове само собой всплыло лицо княгини с будто выточенными резцом чертами и высокими скулами. Медные волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в сложную прическу, напоминающую корону. И во всей этой безупречности — в неподвижном взгляде, в напряженной линии губ — сквозила властность. Доказательств против нее не нашлось, но кто, как не она — один из столпов старого уклада —имеет и власть, и причины желать отцу смерти? А вообще, любого аристократа возьми — все они были против замены артефактов.

Отец удивленно взглянул на меня. Наверное, не ожидал от дочери подобных размышлений.

— Узнали все, кто хотел, — он натянуто улыбнулся, поправляя цилиндр. Его взгляд скользнул за окно, к порталу, чьи шестерни начинали поворачиваться с новым, тревожным скрежетом. — Эх, главное, чтобы на обратном пути этот портал не заглох, как в прошлом месяце. Торговля замерла, а у Якова тогда чуть сделка не сорвалась. Полгорода простояло без перемещений. Все из-за того, что кто-то «случайно» повредил питающий артефакт.

— И без свежего столичного вина, — добавил Григорий Львович, пытаясь разрядить обстановку. — Вот это была бы настоящая трагедия.

Загрохотали шестерни, и портал вздрогнул, выпустив в небо спираль искр. Очередь сдвинулась, увлекая нас навстречу арке, где время пахло сталью и грозой. Я невольно глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Папина рука сжала мои пальцы сильнее. Мне так не хватало его поддержки… целых три года.

Мироград мне всегда казался немного мистическим городом, особенно в октябре. Когда шпили храмов пронзали свинцовое небо, а над водами Странницы висел дымчатый туман.

Проспект Двух Лун даже в вечернее время кишел людьми. Cреди извозчичьих пролеток скользили бедные алхимики в потертых черных одеяниях, торгуя сомнительными зельями. Фонари освещали проспект, бросая длинные тени на каменную брусчатку.

Мы ехали мимо особняков с витражами, закрытых лавок, трактиров, откуда лились звуки музыки и доносилсязапах жареного мяса — все как три года назад.

«Ничего не изменилось», — с горечью подумала я, глядя, как солнце окрашивает купол храма в медно-рыжий цвет. Мироград, столица нашей страны, останется прежним, а вот я… нет. Судьба непредсказуема и капризна. В одно мгновение она сделала меня изгоем, а потом отправила на костер.

Эти мрачные мысли вихрем пронеслись в голове, когда карета свернула на Дворцовую набережную. Я замерла, сжав веер. В темном окне отражалось мое бледное лицо в обрамлении локонов. «На этом балу я металась как мотылек у лампы. Теперь каждый шаг должен быть продуман. Я разобью вечер на этапы: сначала — наблюдение, затем — осторожные беседы, а потом… танец с Воронцовым. Только бы сдержаться. Смогу? Должна».

— Ты такая тихая, Алиса. Все в порядке? — обеспокоенно спросил отец, словно угадав мои переживания.

— Волнуюсь, вдруг моя танцевальная книжечка останется пустой, — соврала я, пряча истинные чувства за легкой шуткой.

— Ты затмишь всех, — Григорий Львович ободряюще подмигнул. — На один танец я уже заранее претендую.

— Хорошо, — ответила я, а сама невольно подумала: «Откуда вы взяли „Сердце Феникса“? Почему вручили кулон мне лишь в тюрьме, а не три года назад?» Я поймала на себе его спокойный взгляд и отвела глаза.

Я снова и снова размышляла о Григории Львовиче. С одной стороны, мне следовало доверять другу отца, но с другой — теперь в каждом я видела тень Ордена. И все же обвинить его было не в чем. Он часто навещал меня после пожара, единственый, кто с вниманием относился к моим подозрениям и ни разу не высмеял мои предположения о «Черном Фениксе». Стоп. Мысль крутилась, а я никак не могла ухватить ее за хвост. Что-то лежало прямо перед носом, какая-то деталь, а я не видела ее… Проклятие!

Карета неожиданно замедлила ход, прервав мои размышления. Впереди, за чугунной оградой с позолотой, возвышался дом княгини — трехэтажный, с колоннами, увенчанными каменными грифонами. Окна горели неестественно ярким, почти белым светом — верный знак, что здесь использовались не общественные, а мощные родовые артефакты.

У подъезда царила оживленная суета. Выстроилась вереница карет, из которыхвыпархивали дамы в шелках и бархате, а кавалеры в мундирах и фраках величественно шествовали к парадному входу. Лакеи в темно-красных ливреях суетились, открывая перед гостями двери особняка.

Воронцов где-то здесь. Я чувствовала это. «Что ж, в этой реальности я разобью ему сердце», — мстительно подумала я. Не стоит забывать, глядя в зеленые глаза бывшего жениха, что именно он выдвинул жестокое предложение о приговоре — сжечь меня на костре.

Наконец наша карета остановилась, и лакей распахнул дверцу. Холодный ветер, пропитанный запахом реки и горьковатой хвоей из княжеского сада, ворвался внутрь. Я поправила шпильку в волосах, прежде чем шагнуть на подножку и плавно спуститься.

— Ну, вот мы и прибыли. Говорят, княгиня устраивает поистине великолепные приемы, — заметил Григорий Львович, поправляя плащ.

— Ты так говоришь, будто присутствовал на них, — хмыкнул папа, предложив мне руку, и мы двинулись к входу, откуда из широко раскрытых дверей лился свет.

— Слышал от Лебедева, он так расхваливал, — произнес Григорий Львович.

Переступив порог, я на мгновение ослепла. Хрустальные люстры, заряженные магией, сияли так, что больно было глазам. Это были не тусклые муниципальные огни, а изделия столичных мастеров. Но за их яркой роскошью я ощущала нечто большее — мощный, ровный гул родовых артефактов, что витал в воздухе, сливаясь с музыкой и гомоном гостей. Здесь смешались дорогие духи, ароматы трав и что-то еще — острое, металлическое, щекочущее ноздри. Возможно, это и была аура самой власти?

Лакеи суетились с вешалками, принимая плащи и норковые палантины. Мы замерли на мгновение у подножия лестницы, по которой уже струился ручеек гостей. В зеркале, обрамленное массивной рамой из бронзы, мелькнуло мое отражение с раскрасневшимися от прохладного осеннего воздуха щеками. Парашка постаралась на славу, прическа была великолепна, и ни один волосок не выбился из нее. «Сердце Феникса» словно подыгрывало мне. Его сияние и тепло ослабло под прозрачной вуалью, теперь оно походило на простое украшение.

— Арсений, запомни, сегодня — никаких споров о политике с Лебедевым. Только светские любезности. Нам нужны его связи, а не его злость, — прошипел Григорий Львович.

— Постараюсь, — вздохнул отец. — Но если он начнет очернять работу мастеров… Павел Русланович хоть и поддерживает идею императора, но не особо верит, что кто-то способен создать замену артефактам. Считает, что государство выбрасывает деньги на ветер, поручив задание нам.

«А еще он вор!» — подумала я, жаль, что не могла сказать этого вслух.