Чтение онлайн

Послушайте, профессор, а правда, что они там что-то такое добавляют в табак? — хитро спросил один из ребят, — Вы случайно не захватили попробовать?

А кое-кому еще рано пробовать такие вещи.

Ну, мистер Коул, — стали канючить ребята, — ну один разочек.

...Мир стал понемногу исчезать. Наступил радостный покой и голоса доносились как будто издалека. Кто-то гладил Дастина по голове и вдруг он почувствовал невероятное возбуждение. С трудом приоткрыв глаза он увидел странное животное с десятью руками и десятью ногами. Оно лежало на полу и медленно извивалось. У него было очень много голов (или это были огромные глаза?), которые плавно покачивались, то куда-то исчезая, то вновь появляясь. Руки доставали до Дастина и гладили его тело — смотри-ка, а он был уже совсем без одежды! А ведь, как хорошо! И совсем не стыдно. Чей-то голос нашептывал что-то ласковое, но слов было не разобрать... Только будто кто-то очень нежный целует твои губы. И это длилось веками — время потеряло свое значение — только чуткие прикосновения и восторг... Вдруг, что-то стало меняться: Дастину показалось, что он становится все больше и больше, а голоса уходили все дальше и дальше...И случилось большое счастье! Он почувствовал, что оно его переполняет и был открыт для всех...Он целовал чьи-то руки, а потом провалился в небытие...

Утром, когда Дастин открыл глаза, солнце уже светило через тюль в комнату и на душе было легко. Помнил ли он, что было вчера? Да, помнил. Все помнил. Всю жизнь он чувствовал, что он не такой, как все, но оказалось, что таких, как он не мало. Он почувствовал именно то, что ждал и чего боялся больше всего на свете. Все эти грязные разговоры сокурсников про дешевых девок в кустах и на лавках в Центральном парке были отвратительны! Любовь это не чувства двух животных друг к другу, а что-то большее! Это не ограничивается совокуплением, это не может быть просто механическим движением вперед-назад. Это не возникшее чувство вожделения и похоти — это состояние души, когда плоть перестает существовать и телом становится сама душа. А стыд, о котором говорят проповедники низкопробной человеческой морали — это просто страх стать ближе к Богу. Это как любовь к Богу! Разве ее можно сравнить с любовью к человеку, разве это одно и тоже чувство? Это одно и тоже слово, но слова ничего не значат. Только древние знали, кто такой Бог, потому что они его любили, а не боялись, потому что они любили все то, что он создал, а не перестраивали мир по своему разумению. Он всегда в музеях любовался красотой их тела и лиц — они жили по-настоящему: создавали шедевры искусства, любили и умирали так, что об этом слагались песни!

Дастин вскочил с постели. Чувства переполняли его. Мелькнула мысль: все ли кто вчера приехал с ним, были там? Но он отогнал ее, оделся (на стуле у кровати висела его одежда: чистая и выглаженная!) и спустился по лестнице вниз. За большим столом сидели несколько ребят во главе с мистером Коулом, они смеялись и пили молоко со свежими булочками. На их лицах не было ничего, что могло бы смутить Дастина.

Привет, засоня!

Как почивало Ваше Высочество? — Ребята с радостными лицами повернулись к нему.

Иди к нам, Дастин! — Мистер Коул взял Дастина за руку и, обняв за плечи, посадил на свободный стул.

Ты как? Все в порядке? Как ты себя чувствуешь, Дастин? — Профессор смотрел на Дастина с нескрываемой нежностью.

Спасибо Вам, мистер Коул. Все было даже лучше, чем я думал.

Это правда?

Да.

Появилось между ними что-то тайное, что объединяло их теперь, что отличало их от серых обитателей Лондона. Они обладали чем-то особенным. Так думал Дастин. По дороге домой, в поезде, он спросил: «А вы часто ездили к профессору раньше?» «Да, почти каждые выходные». И он почувствовал укол ревности.

...Надо было звонить Лауре. Надо, но не хотелось. Он подошел к телефону и набрал номер.

Да. Алло.

Здравствуйте, миссис Дейч. Это Дастин. Как вы себя чувствуете?

Я ужасно спала. Что это вы вчера мне подмешали в бокал, негодный мальчишка? Не отнекивайтесь — я же видела, что вы все время мне что-то подливали! — Голос был не похож на то, о чем она говорила. Кажется, она знала, что она хочет, а как Дастину от этого увильнуть было не понятно.

Знаете, Лаура, я может быть сегодня не смогу приехать, потому что...

Даже не хочу этого слышать! — Оборвала она. — Я жду Вас к восьми часам. Мужа дома не будет. — Заговорщицки прошептала она последнюю фразу. — Милый, ну перестаньте. Вы хотите, чтобы дама Вас упрашивала? Ну, как Вам не стыдно?

Видите ли, — сделал последнюю попытку Дастин, — в посольстве так много дел, что...

А в мире так мало женщин, которые сами назначают свидание, — опять прервала она его, — что бойтесь отказывать! Женщины не прощают оскорблений!

Ну, что Вы, Лаура, я и не думал. Конечно, я буду к восьми. Уверен, что это будет прекрасный вечер. До скорого свидания!

Это будет потрясающий вечер. Такого вы еще не видели. Целую Вас, мой странный юноша.

Лаура повесила трубку и задумалась. Кажется аргентинский дядюшка был прав: мальчик-то — педик! Вот это номер! И что прикажете делать в такой ситуации? Она еще поначалу заметила что-то не то в его поведении. Не манеры, нет, а просто, что-то как стена не пускала ее к нему. Сначала казалось, что это неопытность, но потом, в ресторане, она заметила, что Йоганн как-то странно несколько раз посмотрел на Дастина. Ну, про доктора-то она все знала — всех его любовников пыталась ради спортивного интереса поиметь — а тут вдруг неподдельный интерес Бойзена. Сначала не обратила внимания, но, как говорится, рыбак рыбака видит издалека!

Она как раз писала письмо в Аргентину, которое обязательно должна завтра передать послу английского посольства на приеме: про магнитофон, про Дастина, про Бойзена и про английскую разведку: придется кое-что дописать и про племянничка. Расстроится дядюшка — «Донор-то» может и не расстаться со своей драгоценной спермой! Все может рухнуть. Господи, а уж как она старалась, чтобы этот идиот кончил прямо в ресторане! Что делать? Да и Бойзен по головке не погладит. А какое ему дело, кого мальчишка предпочитает? Нет. Никуда он не денется. Педик, говорите? Ну-ну. А мы ему такой спектакль закатим, что он и не поймет, как его трахнул!

Все в разведке имеет значение, даже погода, а когда планируются сверхсложные операции, любая случайность может сорвать их выполнение. Конрад был на пороге провала, тщательно продуманной в Москве, сложной и, пожалуй, самой длительной операции НКВД по внедрению сверхшпиона. И все только потому, что клиент оказался не той сексуальной ориентации!

22.

Очень душно. К вечеру обязательно пойдет дождь. Сергей поехал в пивную на Таганку, где всегда чувствовал себя хорошо — там не встретишь знакомых и сослуживцев. Да и поесть там можно не торопясь и вполне вкусно: всегда есть харчо с хорошими кусочками баранины на косточке, не жидкость какая-нибудь невразумительная, а наваристый бульон с хорошо разварившимся рисом, овощами и восточными приправами. В Москве сейчас такового второго места не найдешь. Это недалеко от метро — перейдешь улицу, чуть спустишься вниз и вот, слева, за театром комедии, длинная лестница наверх, на второй этаж. Конечно, набивалось там народу прилично и попасть прямо так, с улицы, и не надейся (особенно вечером). Но Трошин знал пару серьезных и правильных слов, которые ему открывали многие двери. Там точно не встретишь знакомых — все сослуживцы обычно предпочитали всякие центровые ресторации: туда и телок можно сводить, чтоб потом, после шампанского с мороженым, легко можно было закадрить на ночь две-три штуки. Денег-то с таких мужиков не брали! У нас кредитных карточек при социализме, как в Америке, не будет, но удостоверение — лучше любой кредитной карточки — накормят, напоят, шлюх подсадят, да и на квартирку отвезут от греха подальше. Любому метрдотелю такие знакомства важнее любых денег — дела-то проворачивать надо, а тут тебе не менты какие-нибудь, а настоящие чекисты, которых даже мусора боятся, как огня!

Но для души Сергей изредка любил уединиться и хорошо посидеть один на один со своими мыслями, пивком (а потом, может быть, и с водочкой), хорошо покушать и чтобы без последствий в виде хохота и блядства. А слова, которые его пускали в эту пивную были не из словаря следователя — просто он знал шеф-повара, который в свое время работал в посольстве в Рио-де-Жанейро, где они и познакомились.

Сегодня у Трошина были две цели: поговорить с шефом пивной и серьезно подумать о том, что происходит вокруг него. Что касается второго, то как ни крути, а выводы о своем внутреннем расследовании он уже через два дня должен доложить на самый верх. Вопрос только в том, какие выводы он должен сделать? Должен он найти Конрада как нашего агента или как ихнего шпиона? Тут легко ошибиться, а ошибка может дорого стоить его собственной жизни. Вопрос не о карьере стоит — о жизни! Слава Богу, уже не тридцать седьмой и даже не пятьдесят третий — все как-то поутихло, поутряслось и всех подряд уже не стреляют. Но это, в общем, а внутри — в конторе — законы ведь не меняются. Если не будет шпионов, что тогда будут делать десятки тысяч сотрудников госбезопасности?

Вазген Долуханов был мужиком своеобразным. Единственный сын грузинки и армянина, он удачно миновал все перипетии сложной советской жизни и как-то постоянно устраивался при кормушке. Готовил он отменно, поэтому его любили все начальники, но что он был за человек ответить вряд ли кто-нибудь смог. Закрытый был мужик. Работал в столовке высших правительственных чинов в Кремле. Готовил Сталину и Берии. Умел так завертеть всякие грузинские блюда, что и тот, и другой просто пальчики облизывали. Сталин как-то обмолвился: «Вот ведь человек: делает свое дело так, что и сменить его невозможно». Вождь лукавил, конечно, не любил он, чтобы был человек незаменим, но это, может быть, не распространялось на кухню. Словом, проверенный был человек со всех сторон и неприкасаемый. Его, разумеется, сменили, чтобы не расслаблялся, и он поехал в наше посольство в Бразилию, но ходили слухи, что его вызывал сам Сталин и предлагал на выбор возглавить любой ресторан в Москве или выбрать себе любую страну. Вазген выбрал Бразилию. Он потом говорил Сергею, что просто темненьких любит. А уж до баб он был охоч — это точно! Когда все это случилось в стране и не стало ни того, ни другого, Вазген и тут не пропал: дали ему пивную на Таганке и никогда не тревожили с всякими проверками — откуда мясо, почему, почем и сколько. Говорю же, любили пожрать начальники, а Вазген в свободное от творчества время всегда был готов обеспечить любые посиделки, но только не у себя. Творил он, как художник, а пивная была его мастерской, куда приходили простые люди — начальники (по уговору с ним) сюда не приезжали. Связи его были очень сильными — Вазген мог многое, но тайн своих никому не открывал и именами не бравировал. Правда, одно имя повторять любил. Так и говорил: «Я, дорогой, могу дать тебе покушать то, что кушал Иосиф Виссарионович, и тебе понравится, и ты будешь меня благодарить и вспоминать, чем тебя угощал Вазген. Но! Ты, дорогой, никогда не узнаешь, что ты кушал, потому что я этого даже Сталину не говорил».