Исландия эпохи викингов
Шрифт:
Восемнадцатый век был, бесспорно, самым черным в исландской истории. Страна была разорена вулканическими извержениями, эпидемией оспы и голодом. В 1801 году второй по величине остров Европы насчитывал всего 47 тысяч жителей. [247] Одновременно абсолютный контроль со стороны метрополии блокировал возможности для экономического роста. Еще в 1602 году датчане запретили исландцам напрямую торговать с иностранцами, и к середине XVIII века такой режим окончательно перестал отвечать интересам исландцев и превратился в хищническую эксплуатацию. Так, в 1783–1785 годах на острове разразился голод, унесший жизнь каждого пятого исландца [248] , и тем не менее в 1784 году Исландия была принуждена экспортировать продовольствие. Торговая политика Копенгагена продолжала душить экономику Исландии вплоть до середины XIX века. Лишь в 1854 году исландцы получили равные права с датчанами на международную торговлю. [249]
247
См. [ Mannfj"oldi, mannafli og tekjur1984: 9].
248
Голод был вызван самой масштабной природной катастрофой за историю Исландии — извержением вулкана Лаки. 8 июня 1783 года к юго-западу от Озерного ледника открылась трещина длиной около 20 км, из которой в течение девяти месяцев на высоту около километра выбрасывалась лава. Кроме людей, пострадал и скот — погибло до 50 % поголовья; извергнутая вулканическая пыль долго не оседала, отсюда исландское название этого периода — «Туманный голод» (исл. M'oduhardindi). Извержение затронуло весь мир и, в частности, континентальную Европу, где началась серия неурожаев, ставшая одним из факторов, поспособствовавших Великой французской революции 1789 года. (Прим. перев.)
249
[ G'isli Gunnarsson1983].
Несмотря на все эти трудности, Исландия оставалась страной широкой грамотности и сквозь века пронесла верность своему языку, культуре и литературе. И вот в XIX веке задули ветры перемен. В 1845 году в Рейкьявике был созван обновленный альтинг, получивший статус консультативного органа при датской короне. Спустя три года король отменил абсолютизм, но только в отношении метрополии, и в Исландии королевская власть оставалась абсолютной. Начался период национальной борьбы, которую многие десятилетия возглавлял Йон Сигурдссон (ум. 1879). Торкель Йоханнессон, профессор истории при университете Исландии, так писал об этой эпохе в первой половине XX века:
Датчане отказывались признать право исландцев на самоуправление в рамках личной унии с датским королем, меж тем как право это вытекало из древних законов и записано еще в «Старинном уговоре» [исл. Gamli s'attm'ali, договор об унии с норвежским конунгом. — Дж. Б.], заключенном в 1262 году. Проекты исландской конституции составлялись датчанами с завидной регулярностью, но альтинг под водительством Йона Сигурдссона не желал уступать. Наконец в 1871 году датский король выпустил эдикт, определявший статус Исландии в рамках датского королевства, но исландцы снова отказались признать его законность на том основании, что с ними не было проведено консультаций. В 1874 году <…> Исландия получила очередную конституцию, которая была много лучше, чем прежние, и все равно исландцы не были ни в коей мере полностью удовлетворены. Альтинг получал законодательную власть, которую осуществлял совместно с королем, автономию во внутренних делах и контроль над исландскими финансами. Исполнительную власть в Исландии осуществлял губернатор [исл. landsh"ofdingi] — но в том-то и дело, что подчинялся этот губернатор министру по исландским делам, а тот не только что жил не в Рейкьявике, а в Копенгагене, но вдобавок еще и отвечал не перед альтингом, а перед датским ригсдагом. Все же, несмотря на недовольство исландцев, перспектив улучшения ситуации не виделось, так как до самого конца XIX века у руля в Дании оставалась консервативная партия. Но в 1901 году к власти пришли либералы, и в результате с 1903 года министру по исландским делам было положено жить в Рейкьявике и отвечать перед альтингом. Это был большой шаг вперед, но к тому времени движение за национальную независимость набрало силу, и недовольство Данией ничуть не затихло. [250]
250
[ Iceland1946:43].
В конце XIX века в Исландии появились первые намеки на города. Населенных пунктов со статусом города в 1880 году насчитывалось в Исландии лишь три, а жило в них 3630 человек, что составляло 5 % населения. [251] Далее урбанизация шла полным ходом, и, несмотря на все трудности, к 1920 году городов стало семь, а их население увеличилось до 29 тысяч жителей и составило 31 % от населения страны. [252] И тем не менее Исландия оставалась островом разрозненных хуторов и рыбацких поселков. Коммерческим и административным центром страны стал Рейкьявик. В 1911 году там открылся университет — национальная гордость всех исландцев, — а население столицы скоро перевалило за 30 тысяч.
251
[ Iceland1966: 27.]
252
[ Iceland1966: 27.]
В 1918 году Исландия получила полную автономию во внутренних делах. Иностранные дела, однако, продолжал контролировать Копенгаген, и датский король оставался главой государства. Страна обрела полную независимость лишь в 1944 году, когда в конце Второй мировой войны объявила об окончательном разрыве унии с Данией. Победа в борьбе за независимость породила период небывалой национальной гордости, которая находила выражение в самых разнообразных формах, включая популярность социалистических партий, и характеризовала все аспекты исландской культурной жизни. Один из наиболее известных романов Халльдора Лакснесса, «Самостоятельные люди» [253] (исл. Sj'alfstaett f'olk), вышедший в двух томах в 1934–1935 годах, живописует социальную и интеллектуальную жизнь Исландии между войнами. В романе прославляются достоинства исландской нации и одновременно высмеивается исландский национализм. [254] Национализм фонтаном бил во все стороны и забрызгал даже национальное сокровище, саги об исландцах. [255] Особенно остро стояла перед исландскими интеллектуалами следующая проблема: как вырвать саги из плена устной традиции, конкретнее — из уст «неграмотных хуторян», и переместить их на первые места в табели о рангах мировой литературы, да так, чтобы саги при этом остались плотью от плоти Исландии и ее культуры.
253
[ Laxness1934-35; V'esteinn 'Olason1983.]
254
Само заглавие книги, надо полагать, заключает в себе иронию (и, кроме того, пародирует название правоконсервативной Партии независимости, исл. Sj'alfstaedisflokkur, одной из крупнейших в Исландии). С позиций настоящего исландского национализма, уже без иронии, написана другая книга Лакснесса, «Исландский колокол» ( 'Islandsklukkan), изданная в 1943–1946 гг. (перевод на русский 1977 г. — Прим. перев.).
255
О влиянии национализма на филологию саг см. [ Byock1990а; 1992; расширенный вариант 1994b; Gunnar Karlsson1984]. (Прим. авт.)О влиянии национализма на скандинавскую и германскую филологию XIX века (откуда тянутся нити к «арийскому духу» нацистов) см. обзорную книгу [ Arnold2011]. (Прим. перев.)
Решить эту хитроумную и внутренне противоречивую задачу оказалось ой как непросто. С эпохи позднего Ренессанса среди образованных исландцев бытовали два взгляда на саги. Иные — таких, вероятно, было большинство, и среди них исландские филологи, жившие в Копенгагене, такие как Арнгрим сын Йона Ученый (исл. laerdi) и Арни Магнуссон, собиратель исландских рукописей, — боготворили саги. Другие смотрели на саги свысока, презрительно отзываясь о них как о грубо слепленных полуисторических поделках, которым не место в одном ряду с великой литературой Европы. Один такой исландец, с известными претензиями на ученость, заявлял в XVIII веке, что в сагах мы не видим ничего, кроме «хуторян за мордобоем» (исл. baendur flugust 'a). [256] Но все как один считали саги продуктом древней устной традиции. К началу же двадцатого века среди образованных исландцев точка зрения на саги стала меняться, и в моду вошла теория «книжной прозы», согласно которой саги были впервые созданы на пергаменте.
256
См. [ J'on Helgason1926: 181, 195]. Йон Хельгасон цитирует неопубликованный труд Йона Олавссона из Мелководного залива (исл. Grunnav'ik, в Западных фьордах, к северу от Ледяного залива. — Прим. перев.) «Замечания по истории исландской литературы» ( Apparatus ad historiam literariam Islandicam in tres partes divisus, 1738; рукопись AM Add. 3 fol., описание см. в [ Katalogover de oldnorsk-islandske handskrifter1900, vol. 1: 425–426], в настоящее время хранится в Королевской библиотеке в Копенгагене).
В те времена многие исландские интеллектуалы жили то в Рейкьявике, то в Копенгагене, и почти все были ярыми националистами. Именно из этой, так сказать, интеллектуальной буржуазии и вышли главные пропагандисты теории «книжной прозы». Нельзя не отметить, что им частенько приходилось слышать отповеди ученых старшего поколения, таких как Финн Йонссон, и консервативно настроенных хозяев традиционных исландских хуторов. Тон их бесед слышится в следующей фразе Финна: «Пусть мои слова звучат пафосно, но я буду сражаться за то, что саги суть надежные исторические источники, пока меня силой не заставят отложить перо». [257] Их современники-хуторяне, жившие на тех самых хуторах, что упоминаются в сагах и по сию пору сохранили свои саговые названия, соглашались с Финном и тоже не сомневались в надежности саг, которые читали часто и с большим удовольствием. Лакснесс, которому еще лишь предстояло стать лауреатом Нобелевской премии по литературе за 1955 год, шутливо описывает конфликт между этими двумя непримиримыми исландскими партиями в романе «Атомная станция» (исл. At'omst"odin), опубликованном в 1948 году. Главная героиня романа, юная девушка, переехавшая с удаленного хутора в Рейкьявик работать горничной у богатого соотечественника, говорит: «Меня учили не верить ни единому слову, напечатанному в газетах, а только тому, что есть в сагах». [258]
257
[ Finnur J'onsson1921:141].
258
[ Laxness1948]; русский перевод 1954 г.
Ставки в этой игре были велики. Возможность укоренить саги в высокой литературе означала не просто достойное место для «одной из самых великих литературных школ в истории человечества», как Нордаль называл саги [259] , — сама Исландия обеспечивалась в этом случае культурным наследием, достойным независимого государства. Здесь, конечно, исландские интеллектуалы шли по проторенной дорожке — аналогичные процессы происходили в Европе в XIX веке, когда в Норвегии и в Германии сказки и былички были подняты на котурны и объявлены национальным достоянием, перед которым современная литературная публика, воспитанная на письменном слове, обязана стать на колени. Но штука в том, что перспектива полной независимости открылась исландцам лишь в XX веке, и, в частности, после Первой мировой войны, когда мода на романтическое восхищение наследием устной культуры ушла в прошлое. В этом смысле сторонники теории «книжной прозы» оказались сметены могучим ураганом модных в двадцатом веке интеллектуальных течений и без сожалений вырвали саги с корнем из питавшей их устной культуры, вознамерившись читать и понимать их так, как было принято у современных им литературных критиков и теоретиков литературы.
259
[ Nordal1958:57].
Нордаль, конечно, прекрасно понимал, что саги — не какие-то там заурядные средневековые тексты, имя которым легион, а нечто совершенно уникальное. Однако он решил уйти от самого обсуждения вопроса об их подлинном историческом значении и сосредоточился на гораздо более узком и в конечном итоге второстепенном вопросе «авторства». Все социальное в сагах он объяснял вкусами средневековой аудитории, которая желала видеть в текстах «историческую реальность». И в рамках такого произвольно суженного рассуждения Нордаль утверждал, что успех авторов саг как писателей зависел от того, насколько хорошо они умели писать в реалистической манере. Нордаль ни единого мига не сомневался, что авторы XIII века были способны на подобное, и даже не пробовал задуматься, какие выводы следуют из этих его взглядов: [260]
260
Кажется, на анахронизм, в который здесь впадает Нордаль, впервые обратил внимание М. И. Стеблин-Каменский в рамках своей концепции становления литературы. Приведем две цитаты. Первая — из «Мира саги»: «Действительно ли „реализм“ в „сагах об исландцах“ это то же самое, что реализм в литературе нового времени? Нет, конечно. Реализм в литературе нового времени — это художественная правда, другими словами, правдоподобный вымысел, осознаваемый как искусство, а не как правда в собственном смысле слова. Между тем „саги об исландцах“ — это синкретическая правда, вымысел, осознававшийся как правда в собственном смысле слова. Таким образом, когда говорят о „реализме“ саг, не оговаривая, что имеют в виду реализм совсем особого рода, то приписывают этим произведениям то, чего в них не было и не могло быть» (гл. «Что — форма, и что — содержание?»). Вторая — из книги «Культура Исландии»: «С точки зрения истории художественного вымысла в литературе исторический роман и „саги об исландцах“ — это диаметрально противоположные жанры. Ведь не в том сущность исторического романа, что он — повествование о жизни людей прошлого и что он — вымысел. Повествования о людях прошлого существовали и до возникновения исторического романа, и всякое повествование о событиях — в большей или меньшей степени вымысел. Сущность исторического романа в том, что с его возникновением художественная трактовка прошлого была противопоставлена его научной трактовке. Исторический роман возник в начале XIX в. в результате распространения „реализма правдоподобия“ на новую область — историческое прошлое. Это стало возможным в эпоху романтизма, с развитием исторической точки зрения в разных областях искусства и науки. Только тогда стало возможным в изображении прошлого сознательно стремиться к правдоподобию, которое не было исторической правдой. Еще в XVIII в. исторический роман был невозможен. В историческом романе обращение к прошлому обусловлено тем, что художественный вымысел уже давно стал осознанным и, в частности, уже давно применялся в изображении современности. В „сагах об исландцах“, наоборот, обращение к прошлому обусловлено тем, что художественный вымысел еще не стал полностью осознанным и поэтому не мог применяться в изображении современности. В силу того что „саги об исландцах“ были „реализмом правды“, у них была как бы двойная функция: они должны были быть не только „забавными“, т. е. удовлетворять эстетическим требованиям, но и „правдивыми“, т. е. удовлетворять потребность в знании фактов прошлого. Поэтому в „сагах об исландцах“ стремление к фактической точности органически сочеталось с художественным мастерством — органически сочеталось то, что уже больше вообще не может сочетаться, с тех пор как пути истории и художественной литературы разошлись и вымысел стал осознанным и полноправным средством в литературе» (гл. «Сага»). (Прим. перев.)
В том, что касалось описания былых времен, авторы саг об исландцах находились в положении куда лучшем, чем можно было бы ожидать, и не только потому, что они имели доступ к древним письменным источникам. Им было на руку, что социальные и материальные условия исландской жизни — архитектура, одежда, оружие, другие инструменты и знания вроде мореходных, и так далее — в тринадцатом веке не слишком отличались от условий в веке десятом, и поэтому видимые невооруженным глазом анахронизмы в сагах крайне редки. Но это не значит, что авторы саг не чувствовали хода времени — напротив, они очень хорошо понимали свою удаленность во времени от описываемых ими событий и обладали отличным историческим чутьем. [261]
261
[ Nordal1957: 29].
В одном Нордаль прав: средневековое исландское общество и в самом деле отличалось необычайным социальным и культурным консерватизмом и устойчивостью к изменениям. Поскольку история и география избавили Исландию от таких социальных потрясений, как иностранные вторжения, религиозные войны и масштабные экономические и социальные кризисы, переход исландского общества от системы местных предводителей к системе с большим числом уровней социальной стратификации проходил весьма неспешно, и на всем протяжении исландской истории мы наблюдаем уникальный по своей стабильности социальный и культурный континуум. [262] С начала XI века остров постепенно делался менее маргинальным участником европейских культурных процессов и утрачивал свое прочное самостийное положение как части исключительно скандинавского мира, отсталого по сравнению с континентальной Европой. Период самых быстрых изменений пришелся на начало XIII века с эпохой политической нестабильности, длившейся с тридцатых по шестидесятые годы. [263] Но, несмотря на бурные события той эпохи, Исландия осталась целиком хуторской страной, и большая часть населения жила так же, как первопоселенцы, разбросанные тут и там по просторам острова, на своей земле, передаваемой от отца к сыну из поколения в поколение. В стране действовали те же самые законы, освященные традицией, в ней была та же культура и то же социальное устройство, и все это без потрясений пережило переход под власть Норвегии и продолжало существовать многие века после окончания эпохи народовластия.
262
См. об этом феномене исландской истории и общества у Гуннара Карлссона [ Gunnar Karlsson1972, особенно с. 35], а также [ Byock1985].
263
[ Einar 'Ol. Sveinsson1953; Byock1986а].