Чтение онлайн

История о войне за землю в Лебедином фьорде хорошо иллюстрирует, какую выгоду может извлечь из подобных действий амбициозный лидер вроде Арнкеля, а равно с какими опасностями ему предстоит столкнуться и какие решения предстоит принять. Арнкель добивается своего, пользуясь неясностями в законе, и получает в собственность ценные земли, одновременно попирая права простых бондов. Но Арнкель заходит слишком далеко. Сыновей Торбранда, конечно, можно обвести вокруг пальца, но от этого они никуда не денутся из округи — и это опасность для Арнкеля. Снорри Годи это отлично понимает, а торопливостью он никогда не отличался. Он просто ждал нужного момента. Он прекрасно знал, что не может просто так выступить против Арнкеля, для этого ему требуются сверхнадежные союзники, готовые к решительным действиям. Заключить именно такой прочный союз удается на осеннем пиру, где Снорри сознательно позволяет собравшимся нанести ему публичное оскорбление — он-де слабак и не способен поддерживать своих тинговых. Тем самым Снорри развязывает себе руки — теперь у него нет иного выхода, кроме как подтвердить свой статус делом, и стороны немедленно вступают в переговоры, выгодные как для годи, так и для его бондов. Все получают то, что хотели, и Снорри соглашается наконец напасть на Арнкеля. В ответ на нанесенное оскорбление Снорри дарит Торлейву Кимби, предводителю сыновей Торбранда, топор и говорит, что топора с рукояткой подлиннее у него в хозяйстве нет, но, глядишь, и такой достанет до головы Арнкеля. Торлейв понимает долгожданный намек и отвечает: «Тут уж будь покоен, как соберешься отомстить за Хаука, своего тингового, так недолго придется ждать, пока я угощу твоим топором нашего приятеля Арнкеля».

Заручившись поддержкой годи, сыновья Торбранда представляют теперь для Арнкеля реальную опасность. Все происходит очень быстро — Снорри и сыновья Торбранда ждут лишь подходящего момента. Однажды вечером им доносят, что Арнкель отправился собирать сено на одном из свежеприобретенных лугов и с ним лишь пара домочадцев. Люди Арнкеля остались на Жилом дворе, и в такой ситуации напасть на него не составляет труда. Арнкель защищается как герой, но сыновья Торбранда под водительством Снорри его убивают.

Сага очень скупо описывает подробности последовавшего дела об убийстве, но ясно, что Снорри одержал в суде сокрушительную победу. Вне закона не объявили никого, и лишь Торлейва Кимби присудили к трехлетнему изгнанию из страны — поскольку он заявил, что Арнкель пал именно от его удара. С землями же, согласно последующему рассказу, вышло так: Жилой двор, хутор Арнкеля, лежит в запустении, а Дворы Эрлюга и Ульварова гора вернулись в собственность сыновей Торбранда.

При этом оказалось, что у Арнкеля, несмотря на все богатство и могущество, маловато друзей среди больших людей и годи. Он не сумел, как следует из текста саги, создать необходимую человеку его ранга сеть политических и семейных союзов, и после его гибели никто из серьезных деятелей не берется вести дело против убийц. В саге ничего не сказано прямо, но аудитория, вероятно, прекрасно понимала, что Снорри Годи — талантливый политик, чья слава и влияние отмечены и в других сагах, например в «Саге о Ньяле» и «Саге о людях из долины Лососьей реки», — не сидел сиднем, покорно снося оскорбления от конкурента, пока Арнкель вел себя как душе угодно. Напротив, он, не привлекая внимания, заключал союзы с другими годи, получая от них заверения, что, когда придет время, они не станут на сторону тех, кто поведет в суде тяжбу против него и его тинговых за убийство Арнкеля. [175]

У Арнкеля нет наследников-мужчин, поэтому за дело приходится взяться женщинам. Однако у них нет возможности добиться справедливого решения. «Сага о людях с Песчаного берега» лаконично сообщает нам (гл. 38): «Не сказать, будто бы истцы сумели получить с ответчиков столько, сколько полагается по чести и совести за такого большого человека, как Арнкель, и, узнав об этом, лучшие люди в стране ввели тогда закон, чтобы никогда больше нельзя было женщине выступать в суде истцом в тяжбе об убийстве, а равно и мужу моложе шестнадцати зим, и с тех пор этот закон не нарушался». [176]

Излагая историю Арнкеля, «Сага о людях с Песчаного берега» показывает нам в действии систему социального порядка, в которой амбициозного годи могут поставить на место простые люди, — при условии, что они хорошо знают, как защищать свои права. Для этого бондам нужно было не только разбираться в законах, но и знать свое место, четко играть свою роль и понимать, как поступать в какой ситуации — где соглашаться на компромисс, где прибегать к насилию. Простые хуторяне держали годи в узде благодаря внесудебным механизмам — но эти механизмы начинали работать лишь тогда, когда бондам удава лось прийти к консенсусу и единым фронтом выступить против чрезмерных притязаний зарвавшегося лидера. В «Саге о людях с Песчаного берега» показано, как бонды обеспечивают своему годи поддержку и как угрожают лишить его таковой в ситуации когда соглашение с годи перестает соответствовать их интересам.

У средневековых исландцев имелся богатый словарь терминов, описывающих политическую и социальную стратификацию. Означенные термины и стоящие за ними понятия мы регулярно находим в сагах о правителях Норвегии и Дании, а равно в текстах по истории других северных стран, таких как «Сага об оркнейцах» (дисл. Orkneyinga saga [177] ), где рассказывается о норвежских ярлах, правивших Оркнейскими островами. Но когда исландцы принимались за сочинение историй о своем собственном обществе — о каких бы текстах ни шла речь, сагах, законах либо рассказах иных жанров, — те же самые слова как по мановению волшебной палочки практически исчезают с пергаментных страниц. Этот удивительный на первый взгляд контраст есть следствие самого важного, ключевого обстоятельства в истории средневековой Исландии: статус общественного лидера эволюционировал таким образом, что лидер — глава округи, годи, хёвдинг — перестал черпать свою власть и ресурсы из некоей четко очерченной и пригодной для эксплуатации территории. Если в Европе, являясь повсеместно основой экономик и систем права, доминировало именно территориальное лидерство, то в ранней Исландии от этого института не осталось и следа. В средневековой Европе все строилось на отношениях «землевладелец — крестьянин», в Исландии же этих отношений, можно сказать, не существовало вовсе.

В более сложно стратифицированных европейских обществах моделями для построения общественных, правовых и политических отношений служили культовые и военные социальные иерархии. В Исландии все было по-другому. На месте баронов и графов исландцы, с их национальным фокусом на праве, создали собственную сеть механизмов поддержания общественного порядка. По мере того как они изменяли унаследованные от былых родин традиции, возникали новая система политического поведения и новый свод законов. Эта новая система была призвана компенсировать отсутствие институтов исполнительной власти, которые обеспечивали существование системы территориального предводительства в континентальной Скандинавии. В настоящей главе мы обсудим общественные отношения, на которых основывалась работа исландской системы консенсусного управления страной. Первый тип отношений — связь между годи и его тинговыми — определялся в законах. Второй тип — за неимением лучшего обозначим его термином «представительство» — в законах не определялся. Он возникал в рамках соглашений между частными лицами, при которых один человек — вовсе не обязательно годи — обещал другому поддержку и выполнял обещание, действуя за него или публично выступая от его имени в ходе судов и в других общественных ситуациях. Тем самым такой человек — представитель — делался третьей стороной в тяжбе. Польза от представительства была тем больше, что наряду с ним существовала и система различных институтов и процедур досудебного замирения сторон, таких как политические союзы и третейские суды.

В основе своей законная связь между годи и его тинговым возникала как результат публичного договора, причем географических ограничений на заключение такого договора не имелось. Важным свойством этого договора, на которое до самого последнего времени в науке практически не обращали внимания, являлась его, так сказать, «бессмысленность» — из соглашения как такового не следовало никакой автоматической пользы ни для годи, ни для тингового, плюс оно никоим образом не являлось перманентным. По крайней мере в первые века эпохи народовластия любая амбициозная личность могла стать годи — не было ничего похожего на формальную процедуру вступления в некий формальный социальный статус. Приобретение годорда не предполагало ни церемоний, ни клятв, ни религиозных обрядов. Годи был обязан отвечать лишь некоему минимальному набору требований, перечисленных в законах, а также подчиняться давлению общественного мнения.

Даже если человек вступал в полное или частичное владение годордом, это не давало ему никакой формальной власти над его тинговыми. Было бы наивно предполагать, что все социальные системы функционируют ровно так, как сказано в созданных соответствующим обществом законах, но в Исландии эпохи народовластия годи, согласно положениям «Серого гуся», не мог приказать своему тинговому поступить против воли. Как раз наоборот — власть годи основывалась на добровольном согласии тинговых поступать так, как годи хочется. Но в свою очередь и тинговые формально не могли рассчитывать со стороны годи ни на что, кроме исполнения ничтожного набора официальных действий, поименованных в законах, таких как созыв местных тингов и объявление цен на ввозимые в страну товары. Выполнение этой функции создавало общественную арену для улаживания споров и помогало предотвратить разногласия и ссоры среди жителей округи. Пренебрегать своими обязанностями годи фактически не могли — так как в большинстве случаев отвечали за это перед своими тинговыми и другими годи.