Хуан и Мартин, два старшихАльваргонсалеса, в трудныйпоход к верховьям Дуэроотправились ранним утром.Звезда на утреннем небе,высоком и синем, горела.Туман, уже розовея,клубился, густой и белый,в долинах, в оврагах, и тучисвинцовые, словно чалмою,большой Урбион, где родитсяДуэро, накрыли собою.Они к источнику вышли.Вода бежала, звучала,как будто рассказ о былиуж в тысячный раз начиналаи тысячу раз повторятьсяей в будущем предстояло.Бежала вода, повторяя:— Свершилось при мне преступленье,и рядом со мной для кого-тоне стала ли жизнь преступленьем?Проходят мимо два брата,вода упрямо лепечет:Уснул с источником рядомАльваргонсалес под вечер.
II
Хуан говорит Мартину:— Когда я вчера возвращалсядомой, то при лунном светемне чудом сад показался.Вдали, среди роз, разглядел я:к земле человек наклонился,в руке человека яркосеребряный серп светился.Потом распрямил он спину,лицо отвернул, и по садуон раз, и другой, и третийшагнул, на меня не глядя.Он был седой, даже белый.Он снова в земле копался.Луна большая сияла,и чудом мне сад показался.
III
Спустились они с перевалаСвятой Инес; так подходитпечальный, пасмурный вечер,ноябрьский вечер холодный.Идут они молча дальшетропинкой на Черные Воды.
IV
На землю спустился вечер;меж буков древних и хилыхи сосен столетних солнцебагряное просочилось.В лесу громоздятся скалы,набросанные в беспорядке;здесь — яма ощеренной пастии лапы чудовищ гадких;там — горб бесформенно-грозный,а там — раздутое брюхо,зловещие злые рылаи челюсть с клыком и ухом;и ветки, и пни, и скалы,и скалы, и пни, и хвоя.А ночь и страх по оврагамтаятся вместе с водою.
V
Тут волк показался, как угли,глаза его ярко горели.А ночь была темной, сырою,и тучи в небе летели.Два брата хотели вернуться,и чаща ответила воем.Сто глаз свирепыхпылало в лесу у них за спиною.Пришли к верховьям убийцы,пришли они к Черным Водам,к воде, немой и прозрачнойвкруг скал огромных, холодных;вверху ястреба гнездятся,и эхо спит, выжидая;чтоб выпить воды кристальной,орлы сюда прилетают;здесь жажду свою косуля,олень и кабан утоляют;вода чиста, молчалива,и вечность она отражает;вода бесстрастна и звездына лоне своем охраняет.— Отец! — они закричалии бросились в Черные Воды.— Отец! — повторило эхопо скалам и до небосвода.
ЗАСОХШЕМУ ВЯЗУ
Перевод М. Самаева
Его разбила молния шальная,наполовину сгнивший старый вяз.Но с ливнями апреля, с солнцем маякой-где листва на ветках занялась.Столетний вяз, с песчаного обрываглядящий в медленный дуэрский плес,давно для короеда стал поживой,и ствол белесый желтым мхом зарос.Ему не стать, как кронам тополиным,звенящим у реки и вдоль дорогпевучим домом соловьиным.Лишь муравьиный движется потоквдоль по стволу, и серой паутинойзатянута пустая сердцевина.Пока не рухнул ты под топором,мой вяз, воловьим сделавшись ярмом,оглоблею, распятьем при дороге,пока не превратился ты в поленья,чтоб запылал очаг убогийв домишке ветхом на краю селенья,не взмыл над крышей дымом невесомым;пока не вырван с корнем буреломом,не свален вихрем сьерры ледянойи в океан, кружась в водовороте,не унесен дуэрскою волной,запечатлею я в своем блокнотетвоих листков зеленых благодатьи, обернувшись к жизни, к свету, будуот дней весенних ожидатьдля сердца своего второго чуда.
Мой город мавританский {61}за старою стеною,стою над тишиной твоей вечерней —и только боль и тень моя со мною.В серебряных оливах,по кромке тополиной,бежит вода речнаябаэсской беспечальною долиной.Лоза под золотистым виноградомбагряна, словно пламя.Как на куски расколотая сабля,Гвадалквивир {62}тускнеет за стволами.Подремывают горы,закутались их далив родимые осенние туманы,и скалы каменеть уже усталии тают в этих сумерках ноябрьских,сиреневых и теплых от печали.На придорожных вязахиграет ветер вялою листвоюи клубы пыли розовые гонитдорогой грунтовою.И яшмовая, дымная, большаявстает луна, все выше и светлее.Расходятся тропинкии сходятся, белея,сбегаются в низинах и на взгорьяхк затерянным оградам.Тропинки полевые…О, больше не брести мне с нею рядом!
* * *
«Ты отнял, господь, у меня ту, кого я любил всех сильней…»
Перевод В. Столбова
Ты отнял, господь, у меня ту, кого я любил всех сильней.Слушай, как сердце мое снова бушует в горе.Исполнилась воля твоя, господь, против воли моей,в мире одни остались сердце мое и море.
* * *
«— Жди, — говорит мне надежда…»
Перевод В. Васильева
— Жди, — говорит мне надежда, —и ты увидишься с милой.— Нет, — говорит безнадежность, —я вас навек разлучила. —Бедное сердце, надейся:не все унесла могила.
* * *
«Туда, к земле верховий…»
Перевод А. Гелескула
Туда, к земле верховийс холмами под дубовой чахлой тенью,где луком выгибается Дуэрои к Сория течет по запустенью, —туда, к высоким землям,уводят мою душу сновиденья…Не видишь, Леонор, как цепенеетнаш тополь на излуке?Взгляни на голубые льды Монкайои протяни мне руки.Моей землей, где пыльные оливыи голые нагорья,бреду один я, старый и усталыйот мыслей, одиночества и горя.
* * *
«Снится, что майским утром…»
Перевод А. Гелескула
Снится, что майским утромты повела куда-тов голубизну нагорья,на голубые скаты,вдоль по тропинке белойв поле зеленой мяты.Рук я во сне коснулся,бережных рук подруги, —звал наяву твой голос,были живыми руки!Голос такой же юный,искренний в каждом звуке!Был он как звон рассветный,благовест ранним маем…Не угасай, надежда, —что мы о смерти знаем!
* * *
«Летней ночью бессонно-тревожной…»
Перевод В. Андреева
Летней ночью бессонно-тревожной— как жестоко время текло —смерть украдкой вошла с балкона,только вскрикнуло слабо стекло.Не взглянув на меня, склониласьнад ее постелью, и злои хищно щелкнули пальцы:что-то тонкое порвалось.Не взглянув на меня, уходила,билось сердце мое тяжело.Что ты сделала, смерть? Но молчаньетенью под ноги мне легло.Так отчетливо неслияннабелизна постели со мглой.То, что смерть оборвала, былонитью между тобой и мной.
ПОЭМА ОДНОГО ДНЯ
(Сельские размышления)
Перевод Н. Горской
Занесло меня в эти края,школьный учитель я (не секрет,что раньше я был поэт,ходил в подмастерьях у соловья),живу в городке небогатом,нелепом, холодном и сыроватом,не то ламанчском, не то андалузском.Зима. Камелек. Шорохи, хрусты.Спорый дождик, мелкий, но рьяный,то стелется вдруг туманом,то сыплется мокрым снегом.Хлебороб в глубине души, —господи, — я твержу, — хорошинынче дожди!.. Льется и льется с неба,не иссякая, вода дождеваяна посевы фасоли и нивы, —немая вода живая! —на виноградники и оливы.Вместе со мною будет молитьсятот, кто сеет пшеницу;тот, кто ждет урожаясочных маслин;кто на милость полей и долинуповает;кто из года в годв извечном страхе живет,рискуя последней монетойв предательской круговерти этой, —а вдруг все прахом пойдет…А дождь идет! То плывет туманом,то сыплется мокрым снегом,то вновь моросит — споро и рьяно!Льется и льется водица с неба!В комнате ни темно, ни светло —освещенье сумерек зимних —сквозь дождь и стеклопросеянный свет серо-синий.Думы, мечты. Циферблатабелеет пятно.Тик-так, затверженное давно,тик-так — стозвонно и нудновато.Сонно — бессонно! —тик-так да тик-так — хоть уши заткни!самозабвенно и монотонно.Тик-так — бьется неугомонносердце стальное ночи и дни.Разве услышишь в таком городишке,как время летит над тобой?..В таком городишке без передышкиведешь с ленивыми стрелками бой,с монотонностью этой серой,которая стала времени мерой.Впрочем, время мое — химера…И часы для меня — химера…(Тик-так…) Прошлая эра(тик-так) время мое;все дорогое — любовь и вера —кануло в небытие.Течет с колокольни дальнейзвон похоронный.Дождь все хлеще и все печальнейплещет в стеклах оконных.Но — хлебороб в глубине души —я повторяю: дожди хороши!Слава господу и хвала! —от дождей земля ожила.Дождь господний для всех един:хозяин сельских равнин,при дворе короля господин.Все обновляя, лейся, не убывая,вода дождевая!Капли с каплями соединяя,струи сплетя в ручьи и потоки, —подобно секундам жестоким,преград на пути не зная, —ты стремишься к морям, в пределы весны,где все с нетерпеньемждет новизны,жаждет цветенья,предчувствуя в сладкой дремоте,что завтра, на утренней грани,ты станешь колосом ранним,лугом зеленым, трепетом плоти,и озареньем, и наважденьем,и горестным наслажденьемлюбитьи любимым не быть, не быть, не быть!Вот и темнее стало.Лампочки нить алеет,горит вполнакала,я бы сказал, не горит, а тлеет,от этого толку мало,свечка — и та светлее.Чудеса, очков никак не найду…Куда я их сунул? В книгу, в газету?Нету очков и нету!Да вот же они — лежат на виду.Долгожданный миг —Унамуно средь новых книг.О неизменныйкумир бессменныйИспании той, что стремитсявозродиться и переродиться!И я, скромный учитель,живущий в сельской глуши,восхищаюсь тобой от души,о Саламанки руководитель!Твоя философия — канитель,шутовство, дилетантство, вранье,как ты называешь ее, —она и моя, дон Мигель {63}!Слово живое этородниковой водоймолодойомывает сердце поэта.Поэзия… Разве она сестрастрогой архитектуре?Фундамента нет у бури…Ветра игра,волны и паруса спор,ладья, уплывающая на простор…Анри Бергсон {64}. Труд любопытный и странныйо «Непосредственных данныхсознания». Удивляет меняэта заумная болтовня!Но мошенник Бергсон отнюдь не дурак,друг Унамуно, разве не так?Всем известный Иммануил {65}великим эквилибристом был;а этот француз-пройдохавыступил в новой роли:я и — свобода воли.Придумал неплохо!Чего же вам боле:что ни мудрец — проблема,что ни безумец — новая тема.Мы, конечно, живем не вечно, —жизнь многотрудна и быстротечна, —но жаждет всегда человекне рабом, а свободным прожить свой век;лишь тогда все нам будет едино,когда волны сумрачных рекнас унесут в пучину.…Вот так и живешь в городишке таком…Себя ублажаешь духовной пищей,чтобы потом единым зевкомитог подвести скучище.В чем отыскать этой скуке контраст?..Или все — пустота и тщета, сует суета,как глаголет Екклезиаст {66}?..Дождик слабеет. Где мои боты,зонтик, пальто… Прогуляться охота.Пойду… Не промокну, бог даст!Вечер. Аптека освещена —здесь вроде клуба она.Идет разговор.— …Дон Хосе, ей-богу, позор:распоясались либералы,эти свиньи, эти нахалы!..— Э-э, дорогой, либералы — вздор!Откарнавалятся карнавалы,консерваторы снова захватят власть,с ними тоже — не сласть,но хоть ясно, что и к чему,и опять же — порядок в дому.Всему свой черед,все пройдет, быльем порастет,как говорится,даже горе сто лет не длится.— Да, за годами года промелькнут…И снова заварится каша.Я думаю, дети нашитоже с наше хлебнут.От судьбы, дон Хуан, не уйдешь!— Ох, не уйдешь! Не уйдешь от судьбы!— В поле-то — видели? — всходит рожь— Дождик больно хорош… А бобы?Так и лезут из-под земли!— До времени как бы не зацвели,вдруг — мороз, холода…— Эх, была бы весна дождливой!Ведь оливам нужна вода,ливни нужны оливам! — Да, без дождя беда…Огород и поле, пот и мозоли —вот она, наша доля!А дожди… — Говоря короче,будет дождь, коль господь захочет!— Что ж, сеньоры, спокойной ночи!..Тик-так — повторяют часы бессонно,день прошел, как другие дни —монотоннотвердят они.Листаю книгу об этих странных«Непосредственных данныхсознанья»…Молодец, ей-богу, Бергсон!Это «я», что придумал он, —основа всего мирозданья, —бушует в загончике плоти бренной,а станет тесным загон —прочь с дороги! — сломает стеныи мгновенно вырвется вон.
О саэта, песня цыган,обагренная кровью Христовой,вечно — с жалостью, вечно готовавынуть гвозди из божиих ран.О саэта, из года в год,словно лестницу к месту казни,андалузский народ на праздникПасхи тебя несет.О саэта, старая песнямоего андалузского края,умиравшему в муке крестнойты бросаешь цветы, сострадая.Песня-жалость, нет, не тебепосвящаю я эти строфы.Петь хочу не Христа Голгофы, —а идущего по воде.
О ПРИЗРАЧНОМ ПРОШЛОМ
Перевод Ю. Петрова
Человек из казино второго сорта,где Каранчу как-то раз встречали,седовлас, лицо усталое потерто,а в глазах полно и скуки и печали;под усами цвета пыли — губы вялыи грустны, но грусти нет — на самом деле,нечто большее и меньшее: провалыв пустоту, в безмыслие паденье.Он еще нарядным выглядит в пижонской курткебархатной, изысканной и модной,и в кордовской шляпе, глянцевой и жесткой,благородной.Дважды вдовый, три наследства промотал он —три богатства унесли с собою карты,воскресает он, не выглядит усталымтолько в приступе картежного азартаили славного тореро вспоминая,или слушая рассказы о бандитах,иль о том, как карта выпала шальная,о кровавых потасовках и убитых.Он зевает, слыша гневные хоралы,что, мол, власти наши косны, злы и грубы!Он-то знает, что вернутся либералы,возвратятся, словно аисты на трубы.Как боится он небес, землевладелец!Он и чтит их; иногда нетерпеливовверх поглядывает он, на дождь надеясь,беспокоясь о своих оливах.Ни о чем другом, унылый, нелюдимый,раб сегодняшней Аркадии — покоя,он не думает, и лишь табачным дымомомрачается лицо его порою.Он не завтрашний, но он и не вчерашний,плод испанский, не зеленый, не гнилой,он — созданье «никогда», ненужный, зряшныйплод пустой,плод Испании — несбывшейся, былой,нынешней — с седою головой.
ПЛАЧ ПО ДОБРОДЕТЕЛЯМ И СТРОФЫ НА СМЕРТЬ ДОНА ГИДО
Перевод О. Савича
Наконец-то дона Гидопневмония унесла!Не смолкает панихида,и звонят колокола.В юности наш гранд кутил,не давал проходу даме,был задирой, но с годамижизнь молитве посвятил.Говорят, гаремом целымнаш сеньор владел в Севилье,несомненнобыл наездником умелым,несравненноразбирался в мансанилье.Но растаяло богатство,и решил он, как маньяк,думать, думать так и сяк,на какой волне подняться.Ну и выплыл на волнена испанский лад вполне:он к своим прибавил даннымдевушку с большим приданым,обновил гербы своии, традиции семьипрославляя,шашнями не хвастал в свете,изменяя —изменял теперь в секрете.Жил развратом,но в святое братство братомон вступил и дал обеты,и в четверг страстнойсо свечой по мостовойшел он, разодетый,как святой из Назарета.Нынче ж колокол твердит,что в последний путь спешитдобрый Гидо, чинный, строгий,по кладбищенской дороге.Добрый Гидо, без обидыты покинешь мир земной.Спросят: что ты нам оставил?Но спрошу я против правил:что возьмешь ты в мир иной?Что? Любовь к перстням с камнями,к шелку, золоту и лени,к бычьей крови на арене,к ладану над алтарями?Ничего ты не забудь!Добрый путь!..От цилиндра и до шпорбыл ты подлинный сеньори дворянства соль;но на лысый лоб высокийвечность ставит знак жестокий:круглый ноль.Щеки впали и осели,пожелтели,восковыми стали веки,руки сведены навеки,и очерчен череп тонко.О, конец испанской знати!Вот дон Гидо на кроватис жидкой бороденкой,грубый саван — тоже спесь;кукла куклой, чином чин,вот он весь —андалузский дворянин.