Так этот край обычнос давних времен называли.Сам погляди, — увидишьконтуры шкуры бычьей.Он, распластавшись, приникк синему океану.(Мертвый зеленый бык.)
* * *
«Знаешь, в этом краю…»
Знаешь, в этом краюможно плыть по кровавым волнам.Лишь отдайся теченью безмолвья, теченью безлюдья,и по суше от севера ты и до самого югапроплывешь по кровавым волнам.
* * *
«Был мой край апельсиновой рощей…»
Был мой край апельсиновой рощей,был омытым морями садом,переливчатой дрожью олив,нежной цепкостью лоз виноградных.Полит порохом, стал он бурой,покоробленной бычьей шкурой.
* * *
«Вот над чем бы поплакать…»
Вот над чем бы поплакать.Чертополох да крапива,холодная жижа в окопахи не мечтай разуться.Когда солдата убило,то море раскрыло ставнии зарыдало горьконад фотокарточкой сына.Вот про что рассказать бы.
* * *
«Смерть была в двух шагах от меня…»
Смерть была в двух шагах от меня,смерть была в двух шагах от тебя.Я увидел ее,и ее увидела ты.Ко всем в двери стучалась смерть,и всем в уши кричала смерть.Я услышал ее,и ее услышала ты.Но ей вздумалось вдруг ни тебя, ни меня не заметить.
* * *
«Солдатик мечтал…»
Солдатик мечтал, —солдат из глухой деревушки.Победим, — привезу, пусть она поглядит, как цветут апельсины,ступит в море, — она ведь его отродясь не видала,пусть ей сердце порадуют лодки и корабли.Мир настал. И сочится кровью олива,растекается на поле кровь.
* * *
«Едкий дым табака — как туман, сквозь него я гляжу…»
Едкий дым табака — как туман, сквозь него я гляжуна поверхность французской реки;маслянистая зелень воды за собой увлекаетжалкий мусор, отбросы, обломки.Но из окон моих не увидетьни испанской реки, ни испанских дорог в тополях.Погрузить, что ли, руки в холодную жидкую грязь,преградить, оттолкнуть,кулаками заткнуть эти гнусные пасти клоак,изрыгающих смрадную муть…Но из окон моих не увидетьни испанской реки, ни испанских дорог в тополях.Я гляжу на плывущий лоскут свежесодранной шкуры,бычьей шкуры лоскут,вместе с ним привиденья утопленных воплей плывут,к морю, к морю, к пустынному морю плывут.Но из окон моих не увидетьни испанской реки, ни испанских дорог в тополях.Бычьей шкуры лоскут, горемычный скиталец речной,я гляжу на тебя, и из глазслезы льются и льются рекой,забывая, что им полагается каплями скупо сочиться.Но из окон моих не увидетьни испанской реки, ни испанских дорог в тополях.
* * *
«Бедный бык! Пробудишься ли ты от туманной дремоты…»
Бедный бык! Пробудишься ли ты от туманной дремоты,спеленавшей тебя с головой?Ты стряхнешь ли назойливых оводов сильным хвостом,ты омоешь ли в море бессилие сомкнутых век,возвращая зрачкам их былую, их свежую зоркость?Ты лежишь, захлебнувшись в крови,ты раздавлен потемками, страхом,ты мычишь, ты взываешь, ты ждешь,что пробьется сквозь ночь розовеющий отблеск рассвета,и поднимешь ты пики рогов.А пока золотистые чайкида случайные стайки пернатых гостей из лесов и полейвьют над ними венки,вьют венки из надломленных крыльев и жалобных криков.На дельфинах плывут утонувшие детивдоль каймы помертвелых твоих берегов,истекающих маслом и кровоточащих виномиз разбитых давилен;ты уходишь все дальше, все дальше, скрываясь из глаз,мне одно оставляя желанье, одну лишь надежду —что восстанешь ты снова над мореми опять засияют над бычьим упругим хребтомсолнце, звезды, луна…
(Гибралтарский пролив.)
* * *
«Признаюсь, бык, что ночи напролет…»
Признаюсь, бык, что ночи напролетв Америке тебя я вспоминаю,и въявь необитаемые снымне снятся — сны по имени Отчизна.Мой одинокий гость, мой добрый друг,и здесь ты достаешь меня и студишьгорячечный мой жар, палящий жарот шпаги, что вонзилась в твой загривок.Ах, если б сном забыться, отдохнуть, —мне и тебе, обоим нужен отдых.Ах, если б я, простертый на постели,мог задремать хотя бы на заре!Но нет… Встаю с набрякшими глазами,в мозгу одна лишь мысль — мысль о тебе;при свете звезд другого полушарьяхочу тебе об этом рассказать.
* * *
«Ты восстанешь еще, ты поднимешься на ноги снова…»
Ты восстанешь еще, ты поднимешься на ноги снова,горделиво закинешь рога, непокорен и дик,будешь травы топтать и взбираться по склонам,ты, зеленый воскреснувший бык.И деревниубегут от проселков своих ради встречи с тобой.И у рек распрямятся сутулые плечи,и клинки ручейков выйдут снова из ножен земли,чтобы мертвые пальцы иссохших деревьевликованьем победы цвели.И отарыубегут от своих пастухов ради встречи с тобой.И моря, омывая тебя, воспоют тебе славу,вновь ты будешь свободно пастись среди гор и равнин,вольный бык, вновь ты станешь, как прежде,навсегда сам себе властелин.И дорогиубегут от своих городов ради встречи с тобой.
Тебе, о полотно цветущих зрелых нив,холст, ожидающий, когда ж изображенье?Тебе, огонь и лед, мечта, воображенье,безветренная гладь и бурных волн прилив.Обдуманность, расчет и трепетный порыв,о кисть геройская, гранит и воск в движенье,дающем почерку и стилю выраженье,здесь — точность контура, там красок яркий взрыв.Ты форма, цвет и свет, ты ум, в полете смеломпознавший суть всего, язык вещей глубинный,тень, кинутая в луч, иль свет и тьма в борьбе.Ты плоть воздушная, иль воздух, ставший телом,где жизнь и пластика волшебно двуедины.Рука художника, мои стихи — тебе!
Неуловимой грации печатьв улыбке, в каждом выраженье.Уже готова кисть начать!Как дуновенье — линии движенье.Холста сияющая гладьтак лаконична,мягко напряженьезефиров дующих, и легкой ткани валет.Ритмичных завитков скольженьеи на воде, и в вышине,в отточенной штрихом волне.И то деталей сопряженье,и тот во всем геометричный строй,которому своей капризною игройи ветер невзначай поможет,когда, порхая, множитцветы, и птиц, и мотыльковый рой.А на холсте, в пространстве нерушимом,из танца линий рождены,танцуют спутницы веснына радость херувимами серафимам,чьи хоры с вышинызовет молитьсягрегорианского архангела десница,и хрупкой грации печатьв улыбке, в каждом выраженье,и как дыханье — линии движенье,и полотна сверкающая гладь,и тот же ритм и чувство мерыв прозрачно-бледной наготе Венеры.
Была Диана там, Каллисто {201}и Даная {202},был Вакх, Эрот, бог сладостных проказ,ультрамарин вельмож, лазурь морская,Венерин пояс, сорванный не раз,буколика и пластика поэмы,и полный свет и полный голос темы.О молодость, чье имя — Тициан,в чьей музыке и ритм и жар движений,чьей красотой им строй высокий дан,в чьей грации так много выражений.Пора веселья, алый, золотой,вкус диспропорции в гармонии простой.На серебристых простынях тела,любовным предающиеся ласкам,альков, парчовый занавес и мгла —доступное лишь этим звонким краскам.Нет, в золотое кистью не облечьни лучших бедер, ни подобных плеч!Сиена {203}— сельвы детище и зноя,и золотистый мрак лесных дорог,и в золоте сафического строявесь золотой от солнца козлоног,и в золотой текучей атмосфереколонны, окна, цоколи и двери.Грудь Вакха золотит струя вина,стекая с бледного чела Христова,и в лике божьей матери — она,все та ж Венера золотая снова,и переходит кубок золотойк любви Небесной от любви Земной.Любовь, любовь! Шалун Эрот, губящийсердца людей незримых стрел огнем,бездумно в сердце Живопись разящийсветящимся, пылающим копьем.Век полнокровья! Он бродил влюбленнымпо лунным высям, звездным бастионам.Счастливой, пышной юности цветник,великий маг из Пьеве ди Кадоре {204}!С горы Венеры брызжущий родникв стране, где нет зимы, в стране Авроры.Пусть и в веках сияет зелень летаПриапу {205}кисти, Адонису {206}цвета!
ЛИНИИ
Людскую грацию извне ты очертила,нашла в прямых, в кривых геометральный ход,каллиграфичная бродяжка всех широт,любой неясности твоя враждебна сила.Таинственность цветов и звезд ты совместила,ты тем причудливей, чем беспощадней гнет,ты друг поэзии, тебя мечта зовет,движенью ты нужна — тому, что породила.Многообразия в единстве красота,ты сеть, ты лабиринт, в котором запертафигура пленная в недвижной форме бега.Синь бесконечности — дворец высокий твой,из точки вспыхнула ты в бездне мировой,и там, где Живопись, ты альфа и омега.