Я чувствую, как движутся острова,как земля удивляется мне — человеку,непохожему на своего двойника, которыйзаставляет друзей убивать себя вечер за вечером.Берега, грустящие о том, что они неподвижны,что глаза их навечно прикованы к морю,а вся настоящая жизнь протекает у них за спиной,эти упавшие ничком берега понимают,что они тоже бредут в далекую дальи уносят меня с собою, не зная,как зовут меня исколько именно раз ненавидели меня и любилите, кто в это пустынное время, должно быть, меня вспоминаети проклинает меняза боль, которую я причинил почти ненароком,за смелый мой замысел, который не сбылся,за страсть, которую я обуздал на краю окровавленной бездны.Друзья мои!Неужели вы не чувствуете, как движутся острова?Не слышите, как ухожу я в далекую даль?Не видите, как я плыву по теченью,которое медленно впадает в покойоцепеневших морей и застывших небес?Я слышу, как бессильно рыдает Земля,пытавшаяся поспеть за мною, все убыстряявращенье, покуда не стала совсем неподвижной,распылившись по всей раскаленной орбите,так что даже менее смелые звезды легко пронзают ее навылет.Слышите, как она плачет?Я чувствую, как движутся острова.
ЭТО УЖЕ ТАК
С каждым разом все ниже,все дальше от поля, истоптанного сапогами враждующих сторон,от тех, кто вполголоса мне взгромоздился на плечии хотел бы меня удержать, словно это клочок убывающей территории.Я вижу, как параллельно моему телупробегает холодным ознобом струя моей крови.И этот красный язык,эта гортань, чье призванье — иссушить последнюю капельку влаги,которая слышится в каждом «прощай»,этот язык, это горло наливают свинцовой тяжестью мир,заставляя меня онеметь раньше времени.Там, внизу,потерявшись в пристальном свете, который меня освещает,словно еще одного мертвецасреди сонма убитых,в двух шагах от имен, распыленных по ветру,печалясь печалью того, кто так и не смограссказать о своей одиссее,я жду тебя — справа и слева от всех чересчур одиноких.
Из книги
«ПОЭТ НА УЛИЦЕ» (1931–1935)
«Дети Эстремадуры»
Перевод М. Квятковской
Дети Эстремадуры {174},босоногие дети…Кто отнял у них башмаки?Их терзают то зной, то холод.Кто одел их в лохмотья эти?Поливают их ливни,и на голой земле они спят.Кто разрушил дома ребят?Они не знаютимен далеких светил.Кто школы для них закрыл?Дети Эстремадуры,печальные дети…Кто похитил их детство?
Бредут батраки по дороге,голод шагает за ними.Если тощие свиньижелуди в роще не тронут,крестьяне их соберут.Но в роще рыщет недаромГомес, а с ним жандармы,и выстрелы воздух рвут.Крестьянам обещано поле.Будет обет исполнен:в поле их трупы найдут.Все окна настежь раскрыты —по улицам скорбной Соритымертвое тело несут.Сорита, ты протестуешь,но истину вспомни простую:работающий да не ест!Не жди от богатых мира.Видишь: темнеют мундиры.Видишь: штыков не счесть.Слышишь, как, воплям вторя,тупо стучат затворы.В кого ты стреляешь, жандарм?Матери стонут и дети.Хлещет свинцовый ветери раздувает пожар.Им обещают землю.Их зарывают в землю.Кровь по полям течет.За все расплата настанет.Близится час восстанья.Готовьтесь к нему, крестьяне.Объединившись — вперед!
«Тебя тяготят сомненья. Усталость и страх — две тени — прячутся впереди.Следуй примеру! В мой облик вглядись:страх мне неведом, неведомы мне сомненья, усталости нет в груди».«Верный примеру, я огляделся вокруг: зловеще плещет кровавый поток и слева и справа… Тяжко мне, алая слава, но я за тобой иду.Верен тебе и не сломлен мой дух.Я повторяю: если тебя потеряю,алая слава, то где я себя найду?»
ЕСЛИ БЫ ЛОПЕ ВОСКРЕС…
Перевод И. Смирнова
…Совсем еще новый серп.
Лопе де Вега
Могила качнулась — и разом,в тяжелой запутавшись рясе,от страха монах затрясся(белее горного снега) —то ожил Лопе де Вега!Мы серп тебе в руки вложим,разить без пощады он может,чтоб жатва была такой же,какая у нас теперь.Серп мы вручаем тебе.Бери его, режь, режь —совсем еще новый серп.Красные косы сверкают,гудят под ногами камни,и головы, что векамидля нас были солнца выше,на землю слетают нынче.Режь, режь, режь —совсем еще новый серп.Да будет удар твой точен,да будет твой труд закончен,пусть бубен до ночи рокочет,пока еще кровью долинажажду не утолила.Режь, режь, режь —совсем еще новый серп.Крестьяне идут за тобою,одной они связаны болью,любовью одной и судьбою.Ими твой серп отточен —шумит Овечий источник {177}.Режь, режь, режь —совсем еще новый серп.Прекрасна жатва такая.За ней молотьба наступает,усыпано поле снопами,и каждый кровью окрашен.Испания будет нашей!Режь, режь, режь —совсем еще новый серп.
Больше шахты я не рою,я — забойщик, я — горняк…Эй, товарищ, эй, земляк,подходи — и в путь со мною…Видишь, медленно идетважный тополь по оврагу;крикни — пусть прибавит шагу,пусть лачугу стережет,обойдет хлеба дозором.Что? Как видно, за грехивсе похищено сеньором?Эй, в дорогу, пастухи!А стада? Ну пусть ягнятасосны щиплют, например…К нам, крестьяне, к нам, солдаты!Вот он, барский инженер…Кто там едет? Возчик старый?Мул твой, дядя, постоит…Пепел княжеской сигарыотряхнет наш динамит…Эй, рыбак, пусть рыбы лодкустерегут из глубины,грузчик, брось свою лебедку,станем тем, чем быть должны:мы для воли рождены…Приготовим всё для боя,все за мною, все за мною!Вместе нам не страшны беды,смелых девушек зовем,уж дрожат зубцы Овьедо {179},нашим вспугнуты ружьем.Все за нас теперь на свете —здесь и там и здесь и там…Даже ветер, красный ветер,что несется по полям…Ты, земляк, готов ли к бою?«Да, земляк. Я за тобою!»
Я хочу, чтоб она поднялась из могилы.Посмотри, как поникла трава,опаленная праведной кровью.Кто глумился над этим надгробьем,сапогами его поправ?Я хочу, чтоб она поднялась из могилы.Прочь мотыгу свою откинь —я руками разрою могилу.Лафуэнте в поле погибла,где росли не цветы, а штыки.Я хочу, чтоб она поднялась из могилы.Пусть убийцы теперь молчат —за такое не платят словами.Это тело растерзано вами,и возмездье грозит палачам.Я хочу, чтоб она поднялась из могилы.К пулемету припав, однапротив сотен сражалась она,против мрачной, разнузданной своры.Кто посмеет это оспорить?Я хочу, чтоб она поднялась из могилы.Кровь, что пролита за тебя,пусть, шахтер, в твои вены стучится,пусть бегут по стенам зарницыастурийского Октября!Я хочу, чтоб она поднялась из могилы.
ЧЕРНОЕ МОРЕ
Перевод И. Смирнова
Ты воистину черное, Черное море.В гулком грохоте волн слышу гром мятежа,вижу я, как победа и смерть за кормоюкрасной пеной над черной водою кружат.Чьей-то властной рукой здесь начертаны датыэти вещие числа никто не сотрет:воскресает трагический девятьсот пятыйи семнадцатый незабываемый год.И когда-нибудь с южных морей, на рассвете,на пути своем волны о берег дробя,прилетит к тебе, море, бунтующий ветери, как символ восстанья, поднимет тебя.Ты училось у Ленина, Черное море.Прочертив над тобою светящийся след,южный ветер подхватит и снова повторитопыт бурь твоих, опыт пылающих лет.Я прошу тебя: пусть в этом буйном потоке,свою гавань покинув, плывет по морямради будущих дней броненосец «Потемкин»,алым вымпелом грозно на солнце горя.
Еще твой рев не прозвучал призывомдля стада вожделеющих корови не пробились острия роговна лбу твоем упрямом и бодливом,еще в коровьем лоне терпеливомты созревал, но кровь твоих отцовв тебе стучала, как извечный зов,как понуканье к яростным порывам;еще не воплощенный в бытии,ты был зачат, чтобы когда-то, где-тов живую плоть рога вонзить свои,оружье тьмы скрестить с оружьем светаи соразмерить в битве до концасвирепость зверя с мужеством бойца. (По Черному морю к Румынии движется пароход. Твоя дорога безводна, агония сушит твой рот. Найти тебя и не встретить, встретить и не найти… Ты у порога смерти, я — в пути.)Крылья и паруса!Крылья и паруса!Сломаны крылья,подрезаны крылья.Крылья парят, паруса, надуваясь, трепещут над горестной стылостью волн,крылья взмывают над сгорбленной скорбью лесов,над прибрежьем, захлестнутым пеной прибоя,над ревущим быком, над равниной, сверкающейсталью клинка.В этот вечер подрезаны смертью, скошены смертьюкрылья и паруса.Бабочки красные с желтым, приговоренные к смерти,обряжены в траур,ласточки стынут, нанизаны на провода,чайки отчаянно бьются в силках такелажа,снасти со стоном хватаются за паруса,так умирают сегоднякрылья и паруса.И было так, словно бык ринулся на голубку,и было так, словно бык жаворонка изувечил,и было так, словно бык вороном сделал три круга над распростертой добычей,и было так, словно ворон, невидимый и безмолвный,распластал свои черные крылья на темени бычьем.Ко мне, бык! (Факел твоей мулеты{182}, крылья и паруса… Сбил, разорвал их ветер, срезала смерти коса. Я — в море. Смерть щеголяет в твоем золотом шитом уборе.)
БЫК СМЕРТИ
(«Бык, черный бык…»)
Бык, черный бык, бунтующий в тоске!Почуявший судьбу свою впервые,рогами рвешь ты буруны морскиеи вспахиваешь борозды в песке.Что подо лбом крутым, как в тайнике,скрывается, провиденья какие,когда ты хочешь холодность стихиипереупрямить в огненном броске?Иль видишь человека ты со шпагойи по арене льющуюся кровь?Бич пастуха свистит, но ты с отвагойкидаешься в атаку вновь и вновь,в соленых брызгах пенной круговертитореадора предавая смерти. (Полощет вечерний бриз не флаги в порту Севильи, в каждом из кораблей — по две бандерильи. Голуби в Риме взвились, словно бандерильеро кинул их ввысь.)Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног!Легкость ног, попирающих смерть!Шаг за шагом вперед, шаг за шагом вперед по дороге,по которой ползет или мчится,одна ли, со свитой,тайком ли, открыто —смерть.Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног!Пусть пожалует смерть— в черных туфлях навстречу я выйду,в черных туфлях шагну за барьер и ступлю на арену,где беснуется смерть;в ее реве глухом —стон колодцев бездонныхи вздохи слепых подземелий,в ее реве протяжном —плач бесплодной земли,звон гитары.Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног!Выпадает одним умереть на ногах — в сапогах, в альпаргатах {183},на пороге распахнутой двери, у раскрытого настежь окна,среди улицы, залитой солнцем.Выпадает другим…Пусть пожалует смерть — в черных туфлях навстречу я выйду,в черных лаковых туфлях и в розовых плотных чулкахнанести постараюсь я смертисмертельный удар.Берегись!Как любил я упругость двух ловких, стремительных ног! (Легкие ноги Игнасьо, ноги тореадора, — сколько силы в вас было, сколько задора. Кто бы подумать мог, что эту крылатую легкость бычий настигнет рог!)