Чтение онлайн

Так она была плохой женщиной?

Скорее это вопрос ее природы. Дорота любит доминировать. Сама говорит, что у нее много мужских черт. И в этом что-то есть. Это женщина-тестостерон. Она обожает соперничество. Как-то мы с нашими знакомыми отправились играть в пейнтбол. Я хотел играть в одной команде и повеселиться. Но Дорота предложила играть в разных командах. Я спросил: «Зачем?» А она ответила: «Затем, что я хочу тебя победить!» Конечно, это была только шутка, но в целом ситуация отлично отражает ее отношение к мужчинам.

Но она гораздо младше тебя. Возраст много значит.

Я делал на это поправки. Ты спросил раньше, почему бы мне не встречаться с женщиной старше. В принципе, таких отношений в жизни мне не хватает, но не обязательно в любви. Я думаю скорее о старшей сестре. У меня есть брат, но он живет в Испании, и у нас разные характеры. А женщина? Здесь я чувствую пустоту. Наверное, мне нужна подруга-учитель. Кто-то, кто все разъяснит, иногда утешит, возьмет за руку и проведет по жизни. Как в песне Doors: «Girl you gotta love your man, take him by the hand, make him understand…»

Словно у тебя нет матери…

Родители только до определенного момента заботятся о тебе, а потом все меняется. Ты становишься независимым, обрезаешь пуповину… И теперь уже они нуждаются в твоей помощи. Становятся так по-милому наивны, как дети. Я тоже постепенно становлюсь проводником Ирены и Зенона по современному миру. Конечно, они нужны мне, они самостоятельны, до сих пор мне помогают, но отношения другие, не такие, как несколько лет назад, и я часто беру эстафетную палочку.

А у Дороты ты эстафетную палочку выхватить не смог?

Обычно я просто ударяю кулаком по столу, в большинстве моих отношений так и происходило. Но в этом случае было по-другому. Как уже говорил, я много своего пространства уступил в самом начале. В определенный момент мне начало казаться, что я стою перед каменной стеной и бьюсь головой. Но стена была непробиваемая. Я не знал, что делать. Но продолжал, потому что был искренне и по уши влюблен. Любой ценой хотел сохранить отношения.

Может, ничего не получилось просто потому, что один эгоцентрик столкнулся с другим?

У артистов, людей сцены, очень часто имеются такие наклонности. Я эгоцентрик, и не отрицаю этого. Наверное, поэтому я и стал музыкантом. Но в этих отношениях отпускал, не давил. А Дорота? Может быть, мы просто были магнитами одного полюса, которые отталкивались друг от друга. Семья артистов. Она приходит домой из театра. Он: «Сейчас включу тебе охренительную песню». А она: «Может, позже? Я устала, потому что сама сыграла роль восхитительно». И все время только: «Я, я, я! Мое дело важнее, мой мир лучше».

Когда ты понял, что стройка в конце концов развалилась?

В больнице. Лекарства, химиотерапия, близость смерти — все это заставило меня по-другому посмотреть на мир. Я начал задаваться вопросами: «Что мне нужно? Что меня волнует? Чего я жду от жизни?» Мне хотелось говорить об этом с Доротой. Когда кто-то из близких болен, может даже смертельно, ты отходишь на второй план. Все отходит. Нет места для упрямства и толкотни. Дорота видела это по-другому. Мне нужны были близость и понимание, а не шахматная доска и игра в доминирование…

А другие?

В больницу приходили мои близкие. Родители терпели все. Я мог рассказывать им обо всех разочарованиях, а они даже глазом не повели. Через день меня навещал Кшиштоф Садовский, фотограф группы, приносил суп, приготовленный его мамой, Лидией. Он заходил только на полчаса, но считалось то, что я мог с ним поговорить, он посвящал это время только мне. Приезжал Kikut. Молился. Я бесился, но чувствовал, что он на самом деле хочет помочь. Гжегож Савиньский как-то раз появился с большим лотком суши. Мне нельзя было есть сырое, поэтому я отдал их родителям. Первый раз в жизни они ели это лакомство. И влюбились. Меня навещала подруга Патрисия. Готовила мне куриный бульон. Поляки верят, что это чудодейственное средство. Я не верю, но было вкусно. Еду в больницу, и даже такую, которую теоретически мне нельзя было есть, привозили Мацей Груша и его жена Агнешка. Теперь ты можешь представить. Каждый поддерживал меня как мог. Я помню, как приехал мой приятель Рафаэль Шиер, музыкальный педагог и продюсер. Он хотел, чтобы мы вместе сыграли что-нибудь. Но у меня не было сил, даже чтобы просто сидеть. Я лег и впал в какой-то летаргический сон, а он взял инструмент и начал играть. В течение двух часов он не говорил ни слова. Не было необходимости. Я лежал и слушал его музыку. Даже думал, что это был бы прекрасный саундтрек к смерти, потому что чувствовал, что умираю. К счастью, несколькими месяцами позже мы с ним играли уже вместе.

Дорота тоже приезжала.

Она могла сидеть со мной даже по двенадцать часов. Но находилась возле меня только физически, я чувствовал недостаток сопереживания и понимания.

Может, она просто устала от ситуации?

Наверное. Что меня не удивляет. У меня правда нет к ней никаких претензий. Тогда я мог на вещи смотреть по-другому, но я был болен, боролся с раком. Сейчас я здоров, пришел в себя и ни в чем се не виню. Она была такой, какой была, а я видел ее такой, какова она есть.

Ты пробовал с ней разговаривать о своих чувствах?

Я взял себя в руки, забыл все обиды и сказал: «Любимая, не надо сидеть со мной по двенадцать часов в сутки, будет достаточно и часа, но посвяти это время мне. Поговори со мной». А она сидела и искала в Интернете новые туфли.

Горько слышать.

Наверное, тогда я и принял решение. Почувствовал, что скоро все развалится.

Но вы не расстались, пока ты был в больнице.

Несмотря ни на что, я пытался продлить это. Меньше чем через месяц после выписки я сел в машину и поехал в Варшаву. На День святого Валентина. Это был стресс, я разрывался на части. Одна часть хотела провести время с Доротой, а вторая кричала: «Нет!» Сам праздник получился отличным. Мы вместе готовили суши. Снаружи светились, но внутри все рушилось. Мы красили траву зеленой краской, видя, что под ней все сгнило. В ту ночь я не ночевал в спальне, а лег в гостиной. Рано утром проснулся и просто расплакался. Не мог сдержать слез. Я смотрел в потолок и понятия не имел, чем себя занять. Я знал, что Дорота встанет после полудня, а мне некуда было пойти. Позвонил одному приятелю. Это моя варшавская родственная душа. Он заехал за мной на машине, и мы поехали выпить кофе. Долго разговаривали. Когда я вернулся, мне было лучше, я справился с эмоциями. По дороге домой я почувствовал облегчение. Еще пять часов — и я буду дома. Ни борьбы, ни волнения. Я все время волновался. Дорота тоже. Но все уже сгнило. Я начал намекать. Каждый раз все более настойчиво. Раньше я относился к ней как к ребенку, именно я всегда был мудрецом. И больше так не могло продолжаться. Она, в свою очередь, работала над новым альбомом. Все развалилось само собой, в конце концов развалилось окончательно. Очередной телефонный разговор, очередное отсутствие понимания. Это был последний раз. Я повесил трубку. И почувствовал, что мне вернули крылья.

Она сожгла твои вещи?

Я видел фотографию уже сгоревших. Она отреагировала как обычно, очень эмоционально. Я не был удивлен.

Что было потом?

Мы встретились еще раз, в Варшаве. Я знал, что это конец, но… Это была агония. Нет смысла об этом рассказывать и ковырять раны. И мои, и ее. Я вернулся к моей реальности, а Дорота — в свой мир.

Что ты имеешь в виду?

Был один папарацци. Ездил за нами всегда, следил за мной неделями. Мы тогда жили в ее квартире, в районе Мокотув на юге столицы. Как-то раз я поехал в клуб Stodola уладить какие-то формальности. Он все время сидел у меня на хвосте. Я лавировал, использовал разные уловки, но так и не смог от него отделаться. Чаша терпения переполнилась, я разозлился. Остановился посреди улицы и просто начал сигналить. Хотел вызвать у него хоть какую-то реакцию. Он не сделал ничего.