Чтение онлайн

Постепенно Григорий Филиппович стал испытывать какую-то неясную тревогу. Он не знал, чему ее приписать. Но тревога нарастала.

Гости собрались уходить. Подавая жене шубку, Станислав Леонардович сказал:

— Между прочим, Софья Алексеевна, оказывается, поклонница симфонической музыки.

— Вот и прекрасно, пригласи ее на концерт,— доброжелательно ответила Полина Георгиевна. И, обращаясь к Софье Алексеевне: — Я музыку не воспринимаю.

— Мой Гриша тоже спит на концерте! — воскликнула Софья Алексеевна.— Не повезло нам с вами, Станислав Леонардович!

— Возможно,— сказала Полина Георгиевна и стала прощаться: — Очень приятно было провести вечер...

Гостей проводили. Саша ушел к себе. Принялись мыть в кухне посуду.

Григорий Филиппович уже собрался рассказать то, что весь день таил и откладывал до вечера: сегодня в специальной докладной он потребовал от начальника вторую подпись на незаконные расходы. Но в этот момент Софья Алексеевна задумчиво проговорила:

— Какие симпатичные люди эти Прокоповичи!

И он ничего не рассказал.

23.

После уроков Анна Семеновна заглянула в кабинет литературы.

Лаптев посмотрел на нее грозно:

— Записка на двери: не входить! не стучать!

— Но мне очень нужно поприсутствовать...

— Не могу! Первая читка Моцарта и Сальери. Интимнейший процесс, понимаете ли.

— В том-то и дело, что не понимаю! Точные науки убивают художественный вкус, непосредственное восприятие. Сальери поверял алгеброй гармонию... Это по моей части! И я подумала: может, он прав?

— Сальери прав! Да вы что? — Он подозрительно посмотрел на нее поверх очков.— Вы смеетесь?

— Вот я и захотела послушать. У кого же мне учиться, как не у вас? У меня с вами должна быть единая позиция!

Лаптев нахмурился и надул губы — он боролся с собой.

Анна Семеновна была уже в комнате и, заговорщицки подмигнув Юре и Саше, залилась пуще прежнего:

— Голубчик Андрей Андреевич, я в уголочке, я как мышонок...

— Ладно,— буркнул Лаптев, поглядев искоса на мальчиков; те сидели чинно за столом, уткнувшись в книгу.— Подальше сядьте и не прерывайте, пожалуйста!

Анна Семеновна прижала палец к губам, покачала головой и забралась в дальний угол.

Завтра директриса вызовет Прокоповича и Шубина, объявит: мальчикам предстоит присутствовать на совещании учителей; Анна Семеновна не уверена, что директриса сделает это достаточно тактично. Как они среагируют? Впрочем, за Юру она спокойна — он все поймет. Но Саша? Нужно их осторожно подготовить к завтрашнему разговору. Чтобы только не испортить то, что так успешно идет по плану, по ее плану... Она с нежностью смотрит на две макушки рядком — ее ребятки, ее маленькие мужички... О чем они там так солидно рассуждают?

Погруженная в свои мысли, Анна Семеновна пропустила начало репетиции. Очевидно, они уже прочитали текст вслух...

Лаптев. Вы поступили, как я просил? Каждый продумал сам, не советуясь? Друг другу не открыли?

Юра и Саша одновременно кивают утвердительно.

Лаптев (потирает руки). Очень интересно! Сам я над этой трагедией еще не думал... (Снимает очки, готовится слушать.)

Анна Семеновна удивлена: без очков Лаптев сам похож на мальчишку. Раньше она не замечала. Впрочем, она постоянно забывает, что он всего на год старше, воспринимает его как другое поколение. Что-то есть в нем скрытое, неразгаданное...

Лаптев. Итак, что больше всего волновало Пушкина в этой ситуации, в отношениях двух этих людей? О чем пьеса?

Мальчики молчат. Не решаются, что ли? Или не готовы?

Лаптев. Какое главное событие в пьесе?

Юра. Сальери отравляет Моцарта.

Лаптев. Конечно. Так пьеса об этом? Об отравлении? Стоило об этом писать! Все знают, что ни за что ни про что отравить человека — преступление. Факт, не требующий художественного доказательства. Достаточно уголовного кодекса. Что-то тут другое...

Любопытно, как он из них вытащит то, что ему нужно? Анне Семеновне кажется, что отлично понимает довольно примитивный учительский прием, да и мальчики, вероятно, тоже.

Лаптев. Пушкин к этому времени — к осени тысяча восемьсот тридцатого года — пережил уже несколько ссылок, и травлю, и доносы на него в царскую охранку... (Вскакивает, начинает бегать по комнате.) И предательство друзей! Предательство! Есть что-нибудь страшнее в жизни?

Нет, он не подлаживается к ним, он искренне взволнован.

Лаптев. Вот вы — друзья. Вы способны предать один другого? А меня предали. Самый близкий человек предал. Не под пытками, не под угрозой...

Остановился, взял со стола очки, протер платком, надел, сел за стол, уставился на ребят. Пауза.

Анна Семеновна почувствовала его боль. Он несчастлив! Хоть бы кто-нибудь из мальчиков заговорил!

Юра. Может быть, именно это и хотел сказать Пушкин?

Лаптев. Что «это»?

Юра. В каждой чаше дружбы есть капля яда.

Лаптев (изумленно). Ты так это понял?

Юра. Конечно, в самой большой дружбе всегда один что-то скрывает от другого: за что-то его порицает, в чем-то завидует... не может один раствориться в другом — перестать быть самим собой.

Лаптев. А ты собой дорожишь?

Юра. Дорожу.

Анна Семеновна гордится Юрой — как он возмужал! Сколько в нем независимости, достоинства! Что ответит Лаптев?

Лаптев (задумчиво). Дружба не должна стирать личность, в этом ты прав. Но «капля яда»!..

Юра (загораясь). Чтобы отстоять свободу своей личности, нужно быть твердым, Андрей Андреевич, даже порой жестоким! В конце концов, в дружбе побеждает сильнейший.

Лаптев. Выходит, дружба — борьба?

Юра. Всегда!

Лаптев (качая головой). Какой у тебя, однако, жизненный опыт... Значит, по-твоему, Сальери победил Моцарта!

Юра. Нет. Не смог его победить и потому отравил.

Лаптев. Любопытно... Не по Белинскому, а?