Чтение онлайн

Лаптев расцвел.

— Вот видите, Анна Семеновна, это говорит двадцать первый век! Пушкин всем векам созвучен. Пока жива любовь, жив человек! Вот еще одна тема Послания. Но есть в нем и самая заветная для Пушкина тема. Есть строка, в которой глубинный слой пушкинской души: «Доходит мой свободный глас». Некоторые книжные толкователи и здесь видят то, что на поверхности: свободный, потому что царь его только что освободил из ссылки, освободил от цензуры... Но ведь уже написан «Пророк». Пушкин говорит о внутренней свободе поэтического слова. Был бы я поэтом, я все стихотворение прочитал бы ради этой строки! Оно ключ ко всему — могущество свободного слова. Оно проникает в каторжные норы. Оно жжет сердца людей. Оно пробуждает чувства добрые... Свободное слово — самый короткий путь от человека к человеку. И самая прочная связь. Оно освободит человечество и объединит его. Слово!..— Лаптев так разволновался, что не смог продолжать; снова стал протирать очки, но руки предательски дрожали, он уронил очки и долго шарил по полу, пока кто-то из ребят не поднял.

Анне Семеновне сделалось его жалко, и она пришла на помощь:

— Андрей Андреевич, вы, верно, тоже сочиняете стихи?

Лаптев испуганно взглянул на нее:

— Откуда вы взяли? — Низко наклонившись, стал зачем-то рыться в портфеле.— Тоже... сочиняете...— пробормотал он обиженно.

Анна Семеновна поспешила поправиться:

— Просто мне показалось, что последнее толкование вам ближе всего.

— Да? Вы так поняли? — Он как-то беспомощно замахал руками, как крылышками.— Рожденный ползать, летать не может... Впрочем, баста! — Напустил на себя суровость нахмурился.— Дети меня поняли.— Анне Семеновне послышался укор в его словах.— Поэзия Пушкина многомерна, глубина неисчерпаема, за каждым словом пространство, как говорил Гоголь. Погружаться в его поэзию, в его духовный мир, каждый раз открывать для себя новое — счастье. Разве я сказал все об этих шестнадцати строчках? Ведь я еще не коснулся главного: почему Послание написано в стихах, а не в прозе, как хотела бы уважаемая Анна Семеновна! — Вот как! Он запомнил тот разговор в учительской! — Я еще не сказал о том, что Пушкин писал не только слова, но музыку слов, а музыка — стенограмма чувств (мысль не моя, Толстого), что поэзия — эхо движения звезд и атомов в душе поэта, что поэтическое слово — интеграл общечеловеческого опыта...— Покосился на Анну Семеновну.— Я правильно употребил математический термин? Многого я еще не сказал о Пушкине и его Послании... Обо всем об этом — речь впереди. Когда будете готовы. А пока примите стихотворение в душу и отзовитесь на то, что близко. Потом, при следующей встрече, опрошу. Не стыдитесь, не бойтесь осуждения или насмешки. Не угождайте ни мне, ни ученым мужам. В проявлениях человека только одно имеет истинную ценность...— Он сделал паузу, она затянулась. Наконец преодолел себя, произнес то, что, очевидно, трудно было выговорить: — Искренность! — И строго поверх очков поглядел на класс.— Над этим теперь смеются...

Но класс не смеялся. По дороге домой, в переполненном автобусе Анна Семеновна все еще слышала голос Лаптева, видела лица ребят. Илонина не сводила с него влюбленных глаз. Прокопович то и дело что-то деловито записывал. Шубин слушал с застывшей полуулыбкой, не замечая, что Тэд и Жека обстреливают его бумажными шариками — они единственные так до конца и оставались в другом измерении. Все остальные были околдованы. Даже она, кажется. Анна Семеновна испытывала и зависть, и непонятное беспокойство. Что ее тревожит? Неясности ее математическая душа не выносила. Не ощущая ни локтей, ни сумок, машинально передавая то деньги за проезд, то билеты, она неотвязно думала о том, что заставило Лаптева так безоглядно распахнуть душу перед сорока недоростками, которые и жизни-то не нюхали, и понять чужой души не в состоянии, перед ней, по сути посторонним для него человеком...

— Пожалуйста, пропустите. Пропустите, вам говорят!

Мимо протискивалась толстая старуха с двумя полными сумками.

— Осторожнее! — сердито сказала Анна Семеновна.— Что у вас, камни в сумках?

В сумках была картошка. Старуха полдня простояла в очереди, торопится домой кормить деда, детей, внуков.. И вдруг Анне Семеновне сделалось больно до слез, что ей-то кормить некого, торопиться не к кому... И ее осенило: все, что Лаптев говорил классу, было обращено к ней! Может быть, это ей открывал он свою душу? И она испытала страх. С примесью радости.

15.

Саше очень хотелось, чтобы на Пушкинском празднике они с Юрой исполнили что-нибудь вдвоем. В последнее время он и часа не мог побыть без своего нового друга. Он даже ревновал Юру ко всем его многочисленным обязанностям и интересам, тосковал, когда тот уходил на заседания учкома, и подолгу болтался в коридорах, ожидая конца заседания, чтобы вместе выйти, вместе пройти несколько кварталов. Он стал подражать Юре во всем, даже в легкой, стремительной походке, в строгой прическе, что вызвало молчаливое восторженное переглядывание родителей, в манере говорить — неторопливо, обдумывая и подчеркивая значение каждого слова в отдельности...

Саша уговорил Юру приготовить вместе сцену из Моцарта и Сальери. Собственно, Юре было безразлично, что именно взять, к поэзии у него пристрастия не было. Но у Саши тайная причина имелась: он был убежден, Юра похож на Моцарта. Как-то года два назад мама потащила Сашу в концерт. Потащила силком — программа была смертельная: сплошная классика. Уже в фойе от портретов в пудреных париках ему стало тоскливо и скучно. В зале время тянулось бесконечно: оркестр полчаса играл одно и то же. Саша сидел мрачный, он даже зевнул, за что получил в бок маминым локтем. Пропавший вечер частично компенсировало посещение буфета в антракте.

Во втором отделении молодой пианист играл концерт Моцарта. Он казался, а возможно и был, совсем подростком, не старше Саши, с тонкой шеей, кукольно торчащей из чересчур широкого белого воротника с бабочкой. Пианист сидел очень прямо и старательно и осторожно перебирал клавиши тонкими пальцами. И было удивительно, что потом в зале так долго и оглушительно хлопали.

Перечитывая предложенный Лаптевым отрывок из трагедии, Саша, до того ни разу не вспоминавший о концерте, вдруг четко увидел этого пианиста, даже, кажется, четче, чем тогда в зале. И даже будто услышал ту незамысловатую мелодию — рассказ о чем-то светлом, радостном и грустном, что могло быть лишь в далеком детстве, когда еще никому ничего не должен... Они с мамой гостили у бабушки в деревне. Был сверкающий солнечный день. Саша стоял на краю доски над самой водой, темной, глубокой и страшной. Мама протягивала к нему руки и что-то говорила, быстрое, испуганное. А он ее дразнил, что прыгнет в речку, и верил, что прыгнет, и радостно замирало все внутри... Неужели звуки того концерта сохранились в памяти? Он пытался вообразить Моцарта без парика и парадного камзола и видел его таким же, как тот подросток за роялем: Моцарт сидел так же прямо, играл — негромко, сосредоточенно, прислушиваясь...

У Прокоповичей не было пианино. Юра тренькал на гитаре в пределах трех аккордов туристских песенок. Ну и что? Саша не сомневался: стоило Юре захотеть, и он сумел бы даже стать композитором. Он мог все!

16.

— Алло! Полина Георгиевна, здравствуйте! Говорит Анна Семеновна.

— Кто, простите?

— Классная руководительница вашего сына.

— Ах да, конечно. Здравствуйте, Анна Семеновна.

— У вас есть три минуты времени?

— Три минуты... есть.

— Хотелось узнать, как вам понравилась мать Саши Шубина.

— Милая женщина.

— Рада, что вы сошлись.

— Анна Семеновна, вдруг люди не сходятся.

— Нужно время?

— И немалое.

— Собственно, потому я и звоню. Вообще план мой осуществляется успешно. Благодаря Юре, да и вашему содействию, Саша заметно выправляется. Знаете, то, что Юра делает для Саши,— настоящий подвиг. Он отдаст ему столько времени, столько сил. Об этом уже говорят в школе, на днях директриса узнала... Но я все же не вполне спокойна. В их возрасте все так неустойчиво, так зыбко... Алло! Вы меня слышите? Полина Георгиевна!

— Да, слышу.

— Вы молчите...

— У вас есть еще соображения?

— Да, да, конечно, я много об этом думаю. Влияние Юры должно быть закреплено не только в школе, в вашем доме, но и в его собственной семье. А у меня впечатление — может быть, и обманчивое,— у Шубиных какая-то неорганизованная семья, какая-то... Без определенного уклада, режима, что ли... Возможно, даже без каких-то твердых... принципов... Вот вы и ваш муж... вы оба мне очень нравитесь, по-моему, вы — идеальная семья! Разве не так? Алло! Вы меня слышите? Алло!

— Да, слышу.

— Во всяком случае, на родительских собраниях вы всегда вдвоем. А это о многом говорит!

— Разве?

— Конечно! Шубина всегда приходит одна, всегда молчит. Сашиного отца я в глаза не видала. Если родители так мало интересуются жизнью своего сына — какой помощи можно от них ждать? Скажу откровенно: хочу, чтобы положительное влияние вашей семьи на Сашу распространилось на всю семью Шубиных. Алло! Вы меня поняли?

— Нет.

— Мы должны создать единый фронт!