Чтение онлайн

Сергей Николаевич поспешно перебил его:

— Да, да, вы правы, нужно бить в колокола, а мы уделяем мало внимания... Кстати, Эдуард Федосеевич, как у нас с заказом по метизам?

Купцов вынул из кармана смятый бланк, и они с директором склонились над ним. Остальные, потоптавшись возле стола, разошлись.

3.

Новый мастер слесарной группы Михаил Иванович Мезенцев сорок лет отработал на металлургическом заводе. Прокатывал сталь. Потом, выйдя на пенсию в пятьдесят пять лет, не захотел сидеть дома и перешел в бригаду слесарей-ремонтников своего цеха. Года три промаялся: чего-то ему не хватало — не было того полного согласия души и дела, как прежде. Раньше, у стана, товарищи по бригаде как одно целое. Здесь же вроде и не ссорятся, и взаимовежливы, а по сути врозь: один что-то вытачивает для стана, другой с вентиляцией возится, третий с машинистом мудрует. Каждому платят отдельно... И было Михаилу Ивановичу одиноко, хотя грех жаловаться, уважали и по опыту, и по возрасту, и просто по-человечески. Сильно тянуло к детям. Внуки есть, но оба сына жили семьями независимо, с родителями виделись от случая к случаю. И однажды, когда в бригаду прислали на практику пэтэушников, Михаил Иванович ощутил в себе радостное возбуждение, какую-то нежную тревогу за этих пареньков. Он бегал с ними по заводу, показывая и объясняя, стараясь передать им то, что испытывал сам к этой громыхающей и огнедышащей громадине, где понятным и близким было все — от проходной до склада готовой продукции. Но ребята брели за ним равнодушной толпой, которая к концу практики истаяла до нескольких человек. Прощаясь, попросил задать вопросы. Ребята долго молчали. Наконец один спросил: а сколько можно заработать на заводе?

Сперва охватил стыд: не сумел раскрыть, показать, заинтересовать. Потом страх: кому все это оставит? Кто встанет на площадку у стана, истоптанную его ногами? Потом — жалость к этим еще слепым котятам... Всю ночь не мог спать, раза два вставал, босиком, чтобы не разбудить жену, выходил в кухню курить в форточку. Утром завтракал хмурый, злой, ни за что ни про что обругал жену.

Из проходной отправился прямо к директору подавать заявление...

...Все трое остановились в коридоре.

— Непонятно мне,— сказал Михаил Иванович,— о чем там предупреждают эти мстители Эдуарда Федосеича?

— Ерунда! — отмахнулся секретарь.— Детские штучки-дрючки.

— Не знаю, не знаю, милиция разберется.

— Антонина Глебовна, стоит ли сразу в милицию? Может, сами?

— Ну уж нет, Михаил Иваныч! Вы еще не знаете, на что способны наши переростки! И на уголовное, и даже на политическое. А я в следователи не нанималась.

— Какие же они уголовники? Если что по дурости...

— За несколько дней до вашего прихода к нам за «дурость», как вы говорите, двоих посадили из вашей же группы.

— Что же они натворили?

— Кондитерский киоск взломали.

— Ограбили?

— Вдвоем четыре торта съели. Весь день потом на занятиях их рвало. Потому и узнали.

— И они сидят?!

— Какое! Директор на поруки взял, он у нас жалостливый. Ему что? Он в кабинете, а с ними мастера да я, лицом к лицу.

— Сергей Николаевич мне, когда оформлял на работу, об этих взломщиках ни словечка.

— Еще бы! Боялся, что испугаетесь и откажетесь. У нас ведь с мастерами ой как трудно! Я вам покажу эту парочку.

— Не надо, сам узнаю.

— Думаете, у них на лбу написано? С виду тихони..

— Просто спрошу.

Антонина Глебовна даже рассмеялась:

— Так они вам и ответят!

— А насчет общественного мнения? Как на этот случай, Петр Дмитрич?

Секретарь, стоявший рядом с безучастным видом, всполошился:

— Нет, Михал Иваныч, меня в это дело не впутывай! Я не освобожденный, у меня своих забот полон рот. У меня на собственную семью времени не остается.

От директора вышел Купцов, внимательно поглядел на беседующих:

— Обсуждаете?

Петр Дмитриевич с досадой сказал:

— Ну зачем ты эту дурацкую прокламацию притащил? Разорвал бы — и в корзину! Теперь заведут карусель.

Эдуард Федосеевич сардонически усмехнулся:

— А потом навешаете на меня собак — скрыл! А у меня все начистоту. Вот так и живем, Михал Иваныч! — И он уставил на Мезенцева такие чистые топазовые глаза, что у того пропала всякая охота выяснять, о чем же предупреждала Купцова записка.— Пойдем, Михал Иваныч, познакомлю тебя с группой.

4.

В группе, где уже год учился Саша, почти все были фанатами — болели за заводскую футбольную команду. Команда недавно получила нового тренера и была на подъеме. Ребята приходили на матчи с транспарантами, свистульками, с горном и учиняли на трибуне ужасающий шум. Купцов, друживший с кем-то из футболистов, передал, что команда благодарна фанатам — поддержка с трибуны ощутимо помогает в игре. Ребята еще больше воодушевились и теперь не только шумели во время матча, но и после дожидались своих фаворитов у раздевалки, провожали до автобуса, выпрашивали автографы. У каждого был свой любимый футболист, превосходивший всех остальных. О достоинствах любимчика спорили порой до драки.

Поначалу Саша держался в стороне. Футболом он перестал увлекаться после шестого класса, когда во дворе спортивную площадку застроили железными гаражами и начались посиделки на задах овощного магазина. Он вообще не участвовал в жизни группы. А его угрюмый вид и молчаливость не привлекали товарищей.

Училище находилось в бывшем административном здании завода и примыкало к заводскому забору. Учащиеся в основном из заводского поселка. До Сашиного дома семь трамвайных остановок — никого прежде он здесь не знал. Ребята же знали друг друга с малолетства. И Саша получил то, чего всей душой желал: одиночество.

Слесарное дело нравилось. Особенно полюбил простые операции — через напильник чувствуешь тепло металла, кожу изделия, приятно ощущать, как упруго поддается поверхность и металл оказывается мягким и послушным. И при этом ничто постороннее не лезет в голову. Световой круг, напильник, тиски. Сам с собой. Хорошо!

Начинал, как все, с опиловки молотка. Мастер принял изделие, придирчиво осмотрел, обмерил, буркнул:

— У тебя пойдет, Шубин.

И пошло...

Саша стал замечать, что Купцов то и дело поглядывает на него словно бы испытующе, будто все собирается что-то ему сказать. Вместо этого однажды к нему подошел Шорох из старшей группы. Собственно, по фамилии он был Шерстобитов, и кличка Шорох казалась Саше необъяснимой. Он не бог весть какой здоровяк и росточка среднего, но тем не менее в училище заметен, ребята прислушивались к нему. В голосе его властность, в речи категоричность, от него веяло какой-то подавляющей силой. Саша инстинктивно его сторонился.

Шорох постоял рядом, понаблюдал, как Саша работает. Саша физически ощутил, как тяжелеет рука от этого взгляда.

— Стой! — сказал Шорох.— Эдуард Федосеич дал команду: завтра всем быть на игре.

— Но я никогда не ходил,— удивился Саша.

— А завтра пойдешь. Решающий матч. Усек?

— Чем же я там смогу помочь?

— Что скажут, то и будешь делать.

Саша попытался уклониться:

— В футбол я не играю, правил не знаю...

Шорох — ноль внимания.

— Сбор в пять часов у северной трибуны.— И, не оглянувшись, отошел.

Сперва Саша твердо решил не поддаваться. То, что он видел на экране телевизора — разинутые рты, тысячеголосый рев,— отталкивало. На другое утро еще верил, что не пойдет. Если б Шорох напомнил, наверняка отказался бы. Но никто ему не напоминал. Как раз это и давило и требовало: уверенность других, что он придет. И еще, может быть, маленькая надеждочка на расслабление и отдых души, на растворение в других, ибо все же он нес свое одиночество, как крест.

Ровно в пять он был у входа на стадион.