Чтение онлайн

Более резким влиянием на смертную казнь отозвалось рабство в других частях России, долго находившихся под властью других государств, именно: в юго-западном крае, бывшем под властию Польши, и в губерниях остзейских. В том и другом крае дворянство и духовенство приобрели исключительные, кастические права, центральная же власть не имела силы; отсюда почти полное порабощение народа; отсюда происходит и удерживается до позднейших времен помещиками право жизни и смерти над их крестьянином. В части России, управлявшейся литовским правом и, в частности, Литовским статутом, крепостное рабство очень рано дает помещику право жизни и смерти над крестьянином. Так, из жалованной грамоты 1457 г. короля Казимира, данной литовским, русским и жмудским обывателям, видно, что уже в это время помещики пользовались правом суда над своими крестьянами. Это право повторяется как действующее в Судебнике 1468 г., в Статуте 1529 г. и статутах следующих редакций. Власть помещичьего суда была не ограничена, помещик имел право жизни и смерти над крестьянином. Это право он уступал своему управляющему, арендатору и всякому другому лицу. Таким образом, нередко случалось, что право жизни и смерти над крестьянами попадало в руки жадного жида-арендатора. [43] И такое право оставалось за польскими помещиками до 1768 г. В Курляндии, Эстляндии и Лифляндии издавна немецкие рыцари присвоили себе право жизни и смерти над своим крестьянином. Право это рыцари приобрели вместе с завоеванием страны и полным порабощением населения. Когда в 1561 г. Курляндия и Семигалия были присоединены к Польше, то за дворянством были утверждены старые привилегии и, между прочим, низшая и высшая власть над жизнью и смертью их крепостных. В каком размере пользовались немецкие рыцари своим правом суда, об этом можно составить некоторое понятие из следующего заявления лифляндскому ландтагу короля Стефана Батория: «Утеснения, коим подвергаются лифляндские крестьяне, столь жестоки и бесчеловечны, что во всем мире, даже между язычниками и варварами, не встречается ничего подобного». Право жизни и смерти над крестьянином остается за остзейскими рыцарями и в течение XVII столетия. По присоединении Эстляндии и Лифляндии к России за остзейскими помещиками были утверждены их привилегии. Еще в 1739 г. лифляндское дворянство защищало право полной и неограниченной собственности на крестьянина и его собственность: безграничное и ничем не определенное право исправительных наказаний над крестьянами, невмешательство местных властей, запрещение принимать какие бы то ни было от крестьян жалобы. Хотя продажа крестьян на площадях и расторжение браков были запрещены в 1765 г., но еще в том же году дворянство требовало, чтобы дворянин, обвиняемый за злоупотребление властью, был преследуем только за расточительность. То есть, если помещик, пользуясь своим правом исправительного наказания, убьет своего крестьянина, то он считается только расточителем, а не убийцей. Понятно, что бесправие остзейского крестьянина XVIII в. в экономическом и общественном отношении было причиною беззащитности их жизни в делах уголовных, особенно если взять во внимание, что судьи, определявшие смертную казнь, были те же рыцари, смотревшие на крестьянина как на существо низшей породы или даже как на имущество.

Итак, вся история рабства, существовавшая у всех народов в более жестоких или в более мягких формах, доказывает, что оно имело громадное, если не преобладающее, влияние на смертную казнь, на объем и формы ее применения. В этом отношении нельзя не различать двух видов рабства. Первый вид, когда господин есть абсолютный, бесконтрольный владыка своего раба, когда он его предает смерти без всякого суда и права по самому ничтожному поводу, за самые легкие вины и просто по прихоти. В этот период рабство бывает обильнейшим источником смертных казней, и если число рабов велико и пополняется беспрестанно, если аристократы и жрецы образуют плотную касту, количество смертных казней доходит до громадных размеров, как было, например, в Риме и в феодальный период. Жизнь раба теряет цену в глазах того господина, который имеет их несколько тысяч или может добыть их войною; такой господин при оценке вины своего слуги всегда поставит потерю стеклянного сосуда, выстрел в кролика или воровство в несколько копеек гораздо выше жизни своего раба, которую при подобном столкновении он не задумается отнять. Рабство во второй форме является тогда, когда сложившаяся известным образом общегосударственная власть укрепляется настолько, что начинает ограничивать бесконтрольную и абсолютную власть господина; этот вид смягченного рабства называется несвободным или крепостным состоянием. В это время государство берет само на себя власть наказывать раба за тяжкие преступления, оставляя господину право домашнего, дисциплинарного наказания за меньшие вины и незначительные проступки. Нет сомнения, что с этой переменой происходит уменьшение смертных казней, особенно тех, которые совершались по самым ничтожным поводам или по лютому нраву господина. Нет сомнения также, что в истории развития уголовного права чрезвычайно важна та перемена, которая передает право жизни и смерти из рук одного в руки какой бы то ни было власти, хотя бы дурно организованной. Но, с другой стороны, ошибочно думать, что с этой переменой жизнь раба получает одинаковую цену с жизнью полноправного гражданина, что рабство в ограниченном виде не перестает быть фактором смертных казней. История, напротив, доказывает, что сама общегосударственная власть, берущая в свои руки уголовную юстицию над рабом, в большей или меньшей степени проникается тем взглядом на рабов, которого держатся отдельно их господа. И понятно почему, главные деятели в управлении и судах бывают те же самые владельцы рабов, в судебной и административной деятельности которых отражается их бытовой взгляд на рабов. И в это время раб — существо все-таки полубесправное, не имеющее ни свободы, ни самостоятельной собственности, ни даже независимой семьи; и в это время он считается существом полупрезренным, склонным к праздности и бунту, и в это время между ним и господином происходят беспрестанные столкновения, повод для казней. Вот почему почти у всех народов с переходом рабства в эту форму в законах остается поразительное неравенство наказаний для крепостного и свободного: за что раба вешают, за то свободного наказывают штрафом или вовсе не наказывают. Почти та же расточительность казней, почти такая же несоразмерность их с виною остаются и теперь, с тою только разницею, что суд совершается по форме, и притом не самим господином. Так, 70 тысяч казней, совершенных в четырнадцать лет царствования Генриха VIII, и 19 тысяч — в царствование Елизаветы ничем иным не могут быть объяснены, как только полурабским, полубесправным положением тогдашнего английского крестьянина.

Если же взять во внимание, что в период развития рабства численность граждан бывает несравненно меньше численности рабов, то можно безошибочно сказать, что все то, что так ужасает современного человека в рассказах о казнях прежних времен, должно быть главным образом приписано прямому или косвенному влиянию рабства во всевозможных его видах и что постепенное смягчение и исчезновение его и развитие иных экономических условий всегда сопровождается соответствующим уменьшением смертных казней. Гизо в своем сочинении «Смертная казнь за политические преступления» (1821 г.) очень метко характеризовал значение крепостного раба как вообще, так и пред уголовным законом. «Что такое был, — говорит он, — крестьянин или даже мелкий мещанин в те времена, когда с ними обращались так, как я только что изобразил? Существо жалкое, вполне неизвестное, крайне слабое, совершенно изолированное, как тот тощий кустарник, который прозябает среди дубовой рощи. Его взор простирался гораздо далее, чем его существование; его смерть не имела большей важности, чем его жизнь; несчастия, которые его постигали, были так же неизвестны, как и он сам. Его судьба ни с чем не была связана; ни один человек, занимавший какое бы то ни было место в обществе, не считал себя задетым теми несчастиями и теми жестокостями, которые могла терпеть масса. Для нее существовали отдельные законы, особые казни, которых высшему классу нечего было бояться; осуждение и казнь сотни возмутившихся крестьян могли совершиться и за тридцать миль от того округа, в котором они жили, никто не знал об этом, и нация, действительно влиятельная и действующая, от этого не ощущала сама за себя никакого страха».

II. В период семейной и родовой жизни народов право наказывать детей и отчасти даже жен за преступления и проступки, совершаемые в семейном кругу, принадлежат начальнику семьи. При отсутствии общей, нейтральной власти уголовное право отца семьи бывает безгранично: оно простирается даже до отнятия жизни в виде наказания. Конечно, это право отца над детьми, умеряемое естественным чувством привязанности, никогда не доходило в своем применении до тех крайностей, в которых обнаружилась абсолютная власть господина над слугою. Тем не менее, как всякое бесконтрольное и безграничное право, оно не могло не переходить меры, и таким образом господство этого права должно быть отнесено к числу причин, отчего смертные казни в то время были очень часты. Не подлежит сомнению, что все народы переживали эпоху безграничной власти отца семьи над своими детьми. По крайней мере, относительно большинства народов существуют положительные исторические свидетельства. В какой мере право жизни и смерти, принадлежавшее отцу семьи, увеличивало итог смертных казней, можно судить по двум его проявлениям в жизни человечества: по истреблению новорожденных детей, которое было в обычае у всех народов, и по общеупотребительному некогда обычаю принесения в жертву детей. Конечно, умерщвление новорожденных не есть прямое проявление уголовной юстиции в современном смысле слова; но, во всяком случае, оно свидетельствует, как беззащитна и как малоценна была жизнь детей в глазах начальника семьи и какие ничтожные вины со стороны детей могли подавать ему повод для того, чтобы покарать их смертию, если он умерщвлял их и без всякой с их стороны вины. [44] Но принесение в жертву детей гораздо в большей степени служит проявлением уголовной власти начальника семьи; принесение вообще человеческих жертв главным образом практиковалось с целью умилостивления божества, разгневанного за разные вины. Главными поставщиками для этого были преступники, рабы, пленные и, наконец, дети. Разбитые один раз карфагеняне принесли в жертву 500 детей для искупления сделанного ими обмана. От периода верховной власти главы семьи, после уже образования общегосударственной власти, оставались обломки, которые дают ясное понятие о том, как пользовался глава семьи своим правом наказывать детей. С одной стороны, долго, еще в период государственных наказаний, незначительные вины и даже действия, хотя вполне в нравственном отношении достойные порицания, но тем не менее не подлежащие тяжкой уголовной ответственности, наказывались смертною казнью; так, эта казнь постигала, по законам еврейским и персидским, за оскорбление родителей и неповиновение им; по законам египетским — за неблагодарность; по законам римским — за оскорбление; по русским законам уже в довольно позднее время, в XVII столетии, определено было за оскорбление родителей наказание кнутом, которое, очевидно, только заменило прежнее наказание, смертную казнь. Таким образом, хотя абсолютная власть начальника семьи подвергается ограничению со стороны общегосударственной власти, но следы ее величества видны в изложенных законах, которые весьма схожи с законами о lеse-majestе. С другой стороны, долго после уничтожения верховной родительской власти тяжкие преступления родителей против детей или не наказываются, или же за них полагается наказание несоразмерно слабое. Так, по египетским законам отец-убийца в наказание должен был только три дня и три ночи держать в объятиях труп убитого дитяти; по китайским законам детоубийство остается без наказания или влечет за собою недолговременное содержание под стражею; по русским XVII столетия — заключение на год в тюрьму. Образование общегосударственной власти и усиление ее сопровождалось ограничением верховных прав отца семьи, пока наконец этим путем не была отнята у него вовсе уголовная власть над семьею. Таким образом, постепенное уничтожение этой власти должно признать также за одну из причин, способствовавших уменьшению числа смертных казней.

III. Миттермайер в своем трактате о смертной казни высказал следующее общее положение. Взгляд каждого народа на смертную казнь находится в тесной связи со степенью политического его развития. Народ, достигший высокой степени развития, народ, сознающий достоинство свободы и уважающий нравственную природу человека, по чувству чести и независимости стремится к справедливым действиям и сомневается в состоятельности смертной казни. Напротив, у народа, подавленного и лишенного политической свободы, тирания считает смертную казнь необходимым средством для отвращения граждан от преступлений. Этот общий вывод достопочтенный немецкий криминалист подтверждает историею Рима. После того, говорит он, как в Риме образовалась республика, и честь и свободная гражданственность стали пользоваться высоким уважением, там возник взгляд, что смертная казнь идет только для грубых и несвободных людей, но что к свободным гражданам она не должна быть применяема. Этому-то взгляду обязаны своим происхождением leges Реrciae, которыми уничтожена смертная казнь (за исключением чрезвычайных случаев) и введены другие, более мягкие наказания. Затем, по мере того как честные республиканские взгляды угасали и древняя римская добродетель падала, по мере того как уважение к человеческому достоинству исчезало, была восстановляема смертная казнь. Общее положение Миттермайера совершенно верно, но подтверждение его историею Рима не выдерживает критики, хотя нужно сказать, что не один Миттермайер впал в эту ошибку, а почти все, писавшие о смертной казни, начиная с Беккариа. Восемнадцатый век наивно восхищался свободою Рима и не заметил того, что эта свобода была основана на ужасном рабстве. Беккариа, сын своего века, первый привел пример Рима в доказательство того, что государства существуют и процветают и без смертной казни. С легкой руки Беккариа, его мысль и его пример стали повторять почти все позднейшие писатели. Между тем почти полная отмена смертной казни в Риме на самом деле была только привилегиею, которую успела для себя установить горсть людей среди самого обширного государства. В то время, как некоторая часть граждан римских пользовалась изъятием от смертной казни, существовали другие многочисленные классы общества, которые за малые и большие вины платились жизнью. Поэтому нелепо приводить пример Рима в доказательство того, что государства, достигнув известной степени развития, обходятся и процветают и без смертной казни. Это значит совершенно извращать смысл исторической жизни народов. Дело в том, что подобная отмена смертной казни в пользу некоторых сословий встречается не у одних римлян; напротив, это есть учреждение общечеловеческое в том смысле, что оно в большем или меньшем объеме существует у всех народов, стоящих на известной ступени развития. И как общечеловеческое явление, оно имеет чрезвычайно важное значение в истории смертной казни, только в совершенно обратном смысле против того, какой привыкли ему до сих пор приписывать. Подобная отмена выражает не стремление к справедливой свободе, не уважение к человеческому достоинству и не время уничтожения смертной казни, а нечто совершенно противоположное: это есть время свободы или, лучше, своеволия немногочисленного класса граждан и безысходного рабства остальной массы народа, уважения к иерархическим отличиям и полного презрения человеческого достоинства; наконец, это — эпоха, самая обильная смертными казнями.

В Индии, где каста браминов пользовалась преобладающим положением в государстве, существовало поразительное неравенство наказаний в пользу этой касты. Брамин за оскорбление человека из касты воинов платит 50 панас штрафу, из класса торгового — 25, за судру — 12 панас. Если же судра оскорбит Dwidjas (особый разряд браминов) поносною бранью, то ему отрезывается язык или вонзается в рот раскаленный железный стилет длиною в 10 дюймов. За прелюбодеяние, по законам Ману, определяется смертная казнь: неверная супруга бросается на съедение собакам в местах наиболее посещаемых, а ее сообщник сожигается на железной раскаленной кровати, под которую постоянно кладутся дрова. Но это наказание не для браминов — главным образом оно предназначено для судры за плотские сношения с женщиною первых трех классов, а для кшатрия и вайзия — только в одном исключительном случае, именно: за прелюбодеяние с женою брамина, охраняемой своим супругом, и притом только когда она одарена почтенными качествами. Брамин же наказывается тысячью панас штрафа, если он даже насилием достигнет плотского сношения с женою брамина, находящеюся под надзором; во всех же тех случаях, в которых для прочих классов назначена смертная казнь, он подвергается бесславному стрижению. Убийца брамина, пьющий спиртные напитки, человек, который украдет золото, принадлежащее брамину, тот, кто осквернит ложе своего духовного господина или своего отца, считаются виновными в тяжких преступлениях. Но только не брамины. Люди других классов, совершившие без предумышления вышеисчисленные преступления, должны потерять все свое имущество, подвергнуться клеймению и быть сосланными или, если они совершили их с предумышлением, даже быть преданы смерти. За совершение этих же самых преступлений брамин, до тех пор достойный одобрения по своим добрым качествам, должен быть подвергнут только средней величины штрафу; если он действовал с предумышлением — быть изгнан из государства, с дозволением ему взять все свое имение и свою семью. При невозможности уплатить штраф лица трех следующих классов платят своим трудом, т. е. поступают в рабство; брамин в подобном случае уплачивает штраф мало-помалу. Правда, и лица других классов посредством жертвоприношений, предписанных законом, или экспиации (expiation), могут избавиться от клеймения и ссылки, уплативши вместе с тем только огромный штраф. Этим способом они избавляются от анафемы и отлучения от общества. Ибо с тем, кто клеймен указанным выше способом и подвергся отлучению, никто не должен ни есть, ни приносить жертв, ни учиться, ни вступать в брак; такой человек бродит по земле в жалком состоянии, удаленный от всяких обязанностей общественных; он должен быть оставлен своими родственниками с отцовской и материнской стороны; он не заслуживает ни сострадания, ни уважения. Но все-таки само это искупление, избавляющее от подобной анафемы, позора ссылки и даже смертной казни, существует только для богатых и притом учреждено для пользы тех же браминов, которые почти что пользуются ненаказанием.

Для искупления необходимы издержки на жертвоприношение, а также и для уплаты большого штрафа, что доступно только богатым. Искупительные жертвы приносят материальные выгоды браминам; сами штрафы должны большею частью идти в руки браминов. Ибо Ману говорит: «Добродетельный государь не завладевает имуществом великого преступника; если же он им завладеет по страсти, он оскверняет себя тем самым преступлением. Пусть он бросает штраф в воду, пусть он принесет его Варуне (бог — владыка наказания) или лучше пусть он отдаст его добродетельному, напитанному священным писанием брамину». В другом месте тот же Ману говорит: «Пусть царь, отдавший браминам все богатства, которые состоят из законных штрафов, когда приблизится его конец, оставит своему сыну попечение о царстве и идет искать смерти в сражении или, если нет войны, пусть уморит себя голодом». Ману постоянно напоминает, чтобы царь вооружался гневом и энергиею против преступников, чтобы одних, как, например, воров своей казны и неповинующихся его повелениям, он велел губить разными казнями, других, как воров со взломом, приказывал садить на кол, иных, как разрывающих плотины, предписывал бросать в воду, золотых дел мастеров за подлог — разрезывать на кусочки и т. д. Но вот эти, по-видимому, общие положения нисколько не касаются преступников из браминов. «Да остерегается царь убивать брамина, даже когда бы сей совершил всевозможные преступления; пусть он изгонит его (в этом случае) из государства, оставивши ему все его имение и не сделавши ему никакого зла. Нет в мире большей несправедливости, как убийство брамина; поэтому никто да не дерзает даже подумать о том, чтобы предать смерти брамина». Из изложенных здесь законов Ману я вправе вывести следующие заключения: каста браминов не только пользовалась изъятием от смертной казни за преступления, но и привилегиею почти полной безнаказанности. Изъятием от смертной казни пользовались, за исключением судр, за некоторые преступления и другие классы, а некоторые богатейшие их члены, во имя жреческих интересов, могли откупиться от нее посредством богатых выкупов. А что брамины пользовались почти полною ненаказанностью за преступления, особенно если последние совершены были в отношении к лицам из других классов, за это ручается то, что в руках их сосредоточивалась как законодательная, так судебная и исполнительная власть; следовательно, они вполне пользовались возможностью отнять силу даже и у тех законов, которые так несправедливо снисходительны к преступникам из их класса.

Нет сомнения, что, кроме Индии, подобные привилегии в пользу жрецов существовали во всех государствах с теократическим правлением, как то: в Египте, в Галлии под владычеством друидов и в Скандинавии во время господства жрецов Одена. Можно даже думать, что они не были неизвестны в период господства жрецов и в таких государствах, как Греция и Рим. Нельзя отвергнуть того всемирно-исторического явления, что где только известный класс народа успевает приобрести исключительное и господствующее положение в государстве, там непременно, об руку с другими привилегиями, является изъятие привилегированных от жестоких казней, поражающих преступников из других классов. Установление человеческих жертв может возникнуть только при исключительном и привилегированном господстве жрецов и подчинении им других классов. Человеческие же жертвы приносились в доисторический период существования Греции и Рима. В Галлии друиды и в Скандинавии жрецы Одена приносили человеческие жертвы в огромных размерах. Наконец, изъятие средневекового западноевропейского духовенства от смертной казни и других казней — о чем будет речь ниже — служит подтверждением этой мысли, особенно если взять во внимание, что преобладание средневекового духовенства над другими классами и подчинение последних первому никогда не доходили до размеров древних теократий.

Таким изъятием от смертной казни пользовались, хотя и не в такой степени и не с такою исключительностью, господствующие классы в старо- и новоевропейских государствах.

В Греции преступники из господствующих классов легко избегали смертной казни. В Спарте правами полного гражданства пользовались только 9 тысяч спартиатов; под их властью находились не имевшие полных прав гражданства лакедемонцы и совершенно лишенные прав илоты. Выше было изложено, как беззащитна была жизнь илотов и с какою легкостию спартиаты отнимали ее у своих рабов, по самым ничтожным поводам или просто за непокорность. Эфоры пользовались властью предавать смерти по своему усмотрению. Но эта власть им принадлежала только над преступниками из лаконцев и над илотами. Когда же дело шло о преступлении спартанца, то суд над ним производил Сенат. Сенат рассматривал дело с большою осторожностью: никогда не произносил смертного приговора на основании простых предположений; только самые очевидные доказательства могли дать основание для строгого решения. Против спартиата свидетельство рабов не допускалось. Обвиняемый в преступлении спартиат легко мог избежать смертной казни, удалившись из отечества. Вообще уголовная юстиция была очень снисходительна к спартиатам как к аристократической касте в государстве. Обвиняемый без кредита, призванный в суд, был наперед обреченная на казнь жертва. В Афинах только, собственно, афинянам принадлежали полные права гражданства, под ними стояли метеки, пользовавшиеся меньшими правами, и почти бесправные рабы. О Солоновых законах Анахарсис сказал, что они подобны паутине, которая захватывает маленьких мух, но которую разрывают большие мухи. В случае убийства богатый мог войти в сделку с родственниками убитого и посредством денег избежать смерти. Так, он мог откупиться за прелюбодеяние, тогда как бедный человек подвергался самым ужасным мукам. Гражданин мог избежать смерти удалением из отечества; если он почему-нибудь не пользовался этим правом, то ему представлялся на выбор род смерти, как доказывает пример Сократа. Тогда как для рабов и метеков существовали изысканные казни, как то: распятие на кресте, засечение палками, низвержение в море или в особого рода глубокую пропасть, бока и дно которой были утыканы железными ножами и остроконечными клиньями. Пытка была обыкновенное процессуальное средство при допросе рабов: их заставляли посредством пытки делать показания во всевозможных делах: в гражданских и уголовных, в делах, касавшихся самих рабов, их господ и посторонних. Граждан же подвергали пытке в самых крайних случаях, и то в более позднее время. Платон говорит о своем времени: «Обыкновенные воры, когда их схватывают на месте преступления, наказываются смертною казнию; их осыпают самыми позорными именами. Смотря по роду воровства, ими совершаемого, их называют святотатцами, похитителями, мошенниками, ворами больших дорог. Но тиран, который делается господином имущества и личности своих сограждан, осыпается похвалами. Его считают счастливым человеком даже те, которых он низвел в рабство, а равно и те, которые знают о его злодеяниях: если порицают несправедливость, то не потому, что боятся ее сделать, а потому, что боятся пострадать за нее». И тот же самый Платон, который говорил подобным образом, все-таки доказывал в другом месте, что ненамеренное убийство рабом свободного равняется по важности намеренному убийству раба. Это доказывает, как глубоко греки были проникнуты тою мыслию, что раба следует распинать на кресте за то, за что свободного, особенно богатого человека, достаточно оштрафовать или не больше как изгнать из отечества.

Рим представляет еще более резкие черты изъятия от смертной казни, которым пользовались только высшие классы. Вся римская история есть борьба за привилегии, с одной стороны, и за уравнение прав — с другой, как вообще, так и в частности в делах уголовных. Сначала только патриции пользовались изъятием от смертной казни и даже почти полною ненаказанностью. Победа плебеев увеличила численность граждан, которые допущены были к пользованию этою привилегиею: законы Валериев и законы Порциев отняли у консулов и Сената власть подвергать смерти римских граждан за преступления; один только народ мог произносить смертный приговор. Но ошибаются те, которые думают, что эти законы распространялись на всех граждан без различия. По новейшим исследованиям Цумпта, низший класс римских граждан (класс отличный, конечно, от рабов) не огражден был от жесточайшего произвола и подвергался самым позорным казням. В доказательство этого Цумпт приводит из времен уравнения прав плебеев с правами патрициев несколько примеров самой позорной казни посредством засечения (от которой положительно были изъяты римские граждане высшего класса) весьма даже почтенных лиц, но принадлежавших к низшему разряду граждан. Кроме того, жизнь провинциала не была ограждена от произвола; проконсулы и пропреторы пользовались в провинциях абсолютною властию и в том числе правом казнить смертию. Известно, чем были эти правители для провинций: едва ли история может представить другой пример таких чиновнических грабежей, насилия и преступлений, какие они совершали в управляемых ими странах. Таким образом, в то время как провинциал, лицо низшей породы, платился жизнью за большие и малые преступления, в то время как проконсульское управление естественно вызывало беспрестанные поводы для казней, грабивший и совершавший все виды преступлений оптимат и откупщик были спокойны за свою жизнь. Возникновение Империи сопровождалось некоторым уравнением римских граждан и отчасти уничтожением привилегий в том отношении, что императоры стали казнить римских аристократов и богачей по тем же обычаям, которых последние держались при наказании своих рабов. Но императорская юстиция сделала только попытку к уничтожению изъятия богатых римских граждан от смертной казни и уравнения их с другими. В императорский период высшие классы подлежали смертной казни только за государственные преступления; наказуемость же за другие преступления оставалась различная во все это время для honestiores и humiliores. К honestiores в это время причислены были сословия сенаторов, всадников, декурионов и духовных. За что humiliores предаваемы были самым изысканным видам смертных казней, за то honestiores отплачивались только ссылкою, которая была специальным и исключительным наказанием привилегированных. Так, один закон времен императоров гласит: «Те, которые совершат убийство добровольно и со злым намерением, если они пользуются какими-нибудь почестями, должны быть сосланы; лица же низшего сословия наказываются смертью». Неравенство наказаний и изъятие высших классов от смертной казни немногих перешло из Рима в Византию, а оттуда, по мнению Гольтцендорфа, отчасти и в Россию.

У новых европейских народов мы замечаем очень рано зачатки привилегии изъятия от смертной казни некоторых классов общества. Наряду с убийством в виде отмщения является обычай выкупа вины; очевидно, что выкупиться мог только тот, кто имел что-нибудь; очевидно также, что кто обладал большим количеством вещей, кто был богаче, тот имел и большую возможность откупиться от убийства в виде отмщения. По этой теории, богатый человек был вполне гарантирован от смертной казни; раб же, который ничего не имел, был беззащитен пред мстителем. Таким образом, уже с этой стороны, богатство укрывало от смертной казни, бедность, напротив, была поводом к ней. Но этого мало: в те времена жизнь, здоровье, честь и другие блага человеческие ценились не сами по себе, а смотря по тому, кто был их носителем и, так сказать, владельцем; чем богаче, могущественнее и знатнее был человек, против которого совершено было преступление, тем больший ему или его семье платился выкуп. По закону англосаксонского короля Ательстана установлен был следующий тариф на жизнь: жизнь princeps'a оценена была в 30 тыс. thrimsae (монета в 4 пенса, 8 су французских); архиепископа и графа — в 15 тыс.; смерть епископа выкупалась 8 тыс.; summus praefectus ценился в 4 тыс.; священник и тан (дворянин») — в 2 тыс., и, наконец, простой земледелец (ceorl), но еще не раб, — в 267. Подобное же разнообразие цен на жизнь, смотря по сословию, богатству и положению лица, было в обычае у всех европейских народов. Таким образом, богатому и знатному легко было откупиться от смертной казни не только потому, что он имел чем откупиться, но и потому, что он меньше платил за преступление, совершенное против лица, ниже его стоящего. Чем, значит, богаче и знатнее был преступник и чем беднее и ниже в иерархии стояла жертва преступления, тем невозможнее была смертная казнь; и, наоборот, чем ниже в иерархии стоял преступник, чем он был беднее, а жертва преступления могущественнее и богаче, тем неизбежнее была смертная казнь. На этом основании по законам варварских народов, действовавшим с V по XII столетие, преступления против духовных наказывались в три раза строже, чем преступления против других лиц. Вот происхождение привилегий.