Чтение онлайн

В средние века по всей Западной Европе два господствовавшие класса, духовенство и дворянство, пользовались привилегиею изъятия от смертной казни и других мучительных казней — духовенство в самых широких размерах, почти полным изъятием, дворянство — в меньших размерах, изъятием во многих случаях и за многие преступления, за которые лица других классов подлежали смертной казни.

Во Франции духовенство посредством королевских конституций получило право судиться собственным судом во всех делах уголовных, не только чисто церковных, но и общих. Уже в VIII столетии право это было за ним признано. Получивши путем уступок и снисхождения от светской власти право собственного суда, духовенство в последствие времени смело объявило, что оно свою юрисдикцию получило от Бога, а не от людей, и, руководствуясь этим общим правилом, успело в период варварской анархии подчинить своей подсудности не только все преступления, совершаемые духовными, но многие преступления, совершаемые лицами всех классов. В конце XII столетия обширность духовного суда и его громадные полномочия достигли своего апогея. Подобно тому, как некогда римский гражданин, обвиняемый в преступлении, мог остановить течение в провинции суда словами: «я римлянин», так теперь духовный, по ошибке или по насилию преданный в руки светских судей, не заботясь о своей защите, говорил только: я духовный (je suis clerc). Итак, судиться собственным судом — это была первая составная часть привилегии духовенства. Вторая часть, в которой заключался и главный смысл всей привилегии, вытекала из этой первой. Церковные судьи по тому стародавнему церковному правилу, что ecclesia abhorret sanguinem, никогда не определяли ни смертной казни, ни другого наказания, соединенного с пролитием крови, как бы тяжко преступление ни было. Ибо церковь имеет только меч духовный, который не убивает, но животворит. (Ecclesia enim gladium non habet nisi spiritualem, qui non occidit sed vivificat). Оттого самые тяжкие преступления, совершаемые лицами, принадлежащими к духовенству, не только не влекли за собою смертной казни, обыкновенного в то время наказания для лиц низшего класса даже за малые вины, но почти оставались не наказанными. Наказания церковные были очень легки и не простирались далее тюрьмы. Правда, государи и папы позднее не раз издавали законы, по которым духовное лицо, захваченное в тяжком преступлении, именно: в ереси, воровстве, клятвопреступлении, по лишении духовным судом звания, должно было быть предано светскому суду по обыкновенным законам. Все эти законы никогда не были надлежащим образом выполняемы. Епископы, отказываясь лишать духовного звания преступников из духовных, как бы тяжки ни были их преступления, подвергали их только церковным наказаниям и тюрьме. Французское, так же как все западноевропейское духовенство, пользуясь само этою привилегиею, старалось из-за влияния и выгод распространить ее на всех тех лиц, которые имели какое бы то ни было отношение к церкви. Кроме духовенства монашествующего и духовенства светского, привилегию эту старались распространить на светских братьев, на монахинь, братьев милосердия, даже на рыцарей мальтийских, чтецов, певцов и на всех тех, которые живут по-духовному (viventes clericaliter) и получили простое пострижение, хотя бы оно не было соединено ни с какою духовною обязанностью.

Бомануар говорит, что мошенники и убийцы одевались в духовную одежду и делали один другому пострижение, чтобы уйти от обыкновенной юстиции. Духовенство не только не негодовало на это, но и старалось воспользоваться подобными проделками для увеличения своего авторитета. Так как одни духовные судьи имели право определять, действительно ли известное лицо имеет пострижение, то духовенство, для привлечения дел к своей подсудности, довольствовалось одним видимым пострижением. Взявши же раз в руки дело, оно уже не передавало подсудимого светскому суду, как бы ни был очевиден обман: оно или признавало подсудимого духовным, или же, объявив его чуждым духовному званию, удерживало его у себя, подвергнувши бессрочному тюремному заключению, так как бы он был духовный. В то время, когда духовенство успело приобрести изъятие от смертной казни, когда самые тяжкие преступники из этого класса пользовались почти что полною ненаказанностью, когда духовенство из собственных выгод прикрывало своею привилегиею убийц, воров и разбойников и из других классов, оно было неумолимо к обвиняемым в vauderie; этим именем обозначалась не только ересь, но и грехи против природы (мужеложство и скотоложство), колдовство, празднование субботы, поклонение дьяволу. Убийство считалось таким преступлением, для наказания которого были достаточны очень снисходительные церковные наказания. Но когда дело касалось ереси, церковные суды, находя свои наказания недостаточными, предавали еретика в руки светских судов, которые тотчас постановляли приговор о сожжении виновного. Правда, в конце приговора, которым еретик предавался в руки светской власти, всегда помещалось приглашение светскому судье не предавать виновного смерти и даже изувечению. Но это приглашение было одною формальностью, которою духовенство думало исполнить возникшее в первые времена христианства правило, что церковь гнушается крови; этой формальности не придавали серьезного значения сами судьи. Испанская инквизиция, по приговорам которой было сожжено живыми 34 тыс. 658 человек и 18 тыс. 49 человек в виде изображений, всегда присоединяла к своим приговорам это приглашение. Но если бы светский судья исполнил это приглашение в буквальном смысле, то он подвергся бы отлучению от церкви. Изъятие духовенства от смертной казни оставалось очень долго, несмотря на раннюю борьбу из-за этой привилегии светской власти. Крепнувшая королевская власть первоначально уничтожила эту привилегию относительно преступлений государственных. Затем установление cas royaux, т. е. таких случаев, которые только судились королевскими судьями, несмотря на звание преступника, учреждение Ордонансом 1580 г. общего или совместного суда двух юрисдикций — духовной и светской — в случаях тяжких преступлений духовного, значительно поколебали основание привилегии духовенства во Франции. Но она окончательно была отменена только во время переворота 1789 г.

Дворянство во Франции также пользовалось привилегиею изъятия от смертной казни, хотя в ином виде и объеме. В период наибольшего развития феодализма, когда королевская власть почти потеряла всякое значение, сеньоры не имели над собою верховной власти и совершали преступления безнаказанно. Это было время кулачного права, время разбоев, грабежей и убийств, совершаемых сеньорами совершенно безнаказанно; между тем как в это же время почти весь народ был низведен в рабство и отвечал жизнью за большое преступление, малый проступок и даже ничтожную вину. Но и с течением времени, когда королевская власть как общая власть стала крепнуть, не была вовсе уничтожена привилегия дворянства на ненаказанность или на изъятие во многих случаях от смертной казни. Эти изъятия, с одной стороны, были установляемы в самих законах, изданных королевскою властью, с другой — давались в виде помилования или, наконец, доставались дворянам вследствие слабости и испорченности общей власти, которая не имела ни силы, ни охоты, ни энергии наказывать тяжкого преступника с весом и могуществом. «Когда по приговору суда крестьянин (vilain) лишается жизни или членов своего тела, тогда дворянин (noble) теряет только честь», — таково было общее правило французской юриспруденции, высказанное устами старого юриста Луазеля. Другое правило, ведущее свое начало от времен варварских, по которому «кто не может заплатить деньгами, платит своим телом», имело обширное применение в французской юриспруденции и в позднейшее время. Филипп Август определил: богохульника подвергать штрафу, если он дворянин, и утопить, если он крестьянин. [45] Генрих IV Ордонансами 1601 г. и 1607 г. определил: за нарушение законов охоты в королевских лесах сеньоров и джентльменов подвергать штрафу в 1 тыс. 500 ливров, a roturiers — штрафу или, при несостоятельности, сеченью розгами до крови, временному изгнанию, ссылке на галеры, вечному изгнанию и даже смертной казни, в случае возвращения. За плотское сношение слуги со своею госпожою слугу посылали на смерть, а госпожу прощали. [46] Домашнее воровство наказывалось смертною казнью, а взятки, кража государственного имущества, грабеж народа, если иногда и навлекали наказание, то не строгое.

При определении наказания всегда имелось в виду звание совершившего преступление и звание жертвы; таким образом, преступление, совершенное дворянином над крестьянином или духовным над светским, наказывалось несравненно снисходительнее, чем преступление крестьянина над дворянином или светского над духовным. Чем выше было звание преступника и ниже жертвы его насилия, тем меньше и само преступление, и наоборот. Об руку с этим по закону освобождением дворян во многих случаях от смертной казни шло фактическое их освобождение от оной посредством помилования. До переворота 1789 г. помилование составляло, если не исключительно, то в значительной степени, привилегию одного дворянства; оно давалось в таких размерах, что служило некоторым образом продолжением прежней ненаказанности. В царствование Людовика XIV, который признается за образец абсолютного монарха, дворяне за совершение тяжких преступлений или оставались совершенно ненаказанными, или получали помилование. Дюлор говорит: «Царствования Людовика XIII, Людовика XIV и даже Людовика XV представляют длинный ряд помилований, данных ворам, убийцам и зажигателям из дворян. Везде встречаем самые возмутительные преступления, совершаемые или покровительствуемые дворянством. Придворные ходатайствовали, употребляли усилия смягчить черноту преступления своих протеже, и король, уступая гораздо чаще докучливости тех, которые его окружали, чем священным принципам юстиции, давал lettres de grаce, всегда мотивируя заслугами, которые деды преступника оказывали королям, его предшественникам». Так, Гаспар, маркиз д'Эспиншаль, получил помилование за разные убийства во внимание к заслугам своих предков. Дворянин Мореваль, убивший в 1689 г. двух судебных приставов (sergents), хотевших по предписанию суда арестовать его лошадей, получил от короля помилование. Лемонте, автор монархических учреждений Людовика XIV, говорит: «Бандиты, которых бы мы велели прогнать из наших передних, пользовались почетною фамильярностью. Поменары, Шарнасэ, Фалари, преследуемые за отвратительные преступления как воровство и подделка фальшивой монеты, были, благодаря своему известному имени и забавному цинизму, допускаемы в самые высокие компании». В 1665 г. был послан экстраординарный суд (tribunal des grands jours) во многие провинции для того, чтобы «остановить бесчисленное множество отвратительных здодеяний, которые совершались и совершаются без всякого наказания и отмщения по причине знатности и чиновности виновных, которые с полною безнаказанностью угнетают, бьют, оскорбляют, убивают и делают тысячи вымогательств бедному народу». Трибуналу приходилось в один день произносить по 53 смертных приговора. Но приговоры эти были произнесены над отсутствующими (par contumace), и потому они превратились в одну формальность. Именитые преступники пред приездом страшного суда успели для избежания кары удалиться из своих замков; когда же суд оставил их провинцию, они возвратились в свои поместья и принялись за прежнее ремесло преступлений.

Изложенная выше раздача помилований была причиной, что писатели-юристы XVIII столетия, которые занимались изысканием лучших основ правосудия, восставали, за исключением очень немногих, с особенною силою против самого права помилования, которое в настоящее время, будучи применяемо ко всем подданным без различия, не вызывает таких резких порицаний. Филанджиери, один из очень умеренных писателей XVIII в., говорит: «Если закон должен осуждать, а государь прощать, законы, вместо того чтобы остановить действия частного насилия, сделаются в руках какого-нибудь притеснителя всегда надежным средством для угнетения членов общества, которые не умеют получить его милость. Они будут предметом насмешки и презрения для дерзкого раба, который может безнаказанно нарушать их под покровительством какого-нибудь придворного или женщины, в кредит. Следовательно, главный интерес гражданина будет состоять не в том, чтобы повиноваться законам, но чтобы нравиться монарху. Судья, торгующий правосудием, магистрат, виновный в лихоимстве и вымогательствах, генерал, приносящий в жертву своей корысти безопасность и славу своего отечества, министр, пользующийся своею властью для обогащения своей семьи и угнетения своих соперников, должны будут, для избежания наказания за свои преступления, только уступить часть своих богатств метрессе или другу государя. Строгость закона будет поражать только несчастных, которые не могут возвыситься над нею множеством преступлений». [47]

В Англии духовенство в течение нескольких веков пользовалось привилегиею изъятия за тяжкие преступления от смертной казни. Privilеge clеrical или bеnеfice du clergе в Англии, как и в других странах, обязана первоначально своим происхождением светской власти; короли в века детского развития народов наделяли духовенство разными льготами и, между прочим, льготою собственного суда, что соединено было с изъятием от смертной казни. Когда же духовенство достигло богатства, власти, почестей, когда оно возросло в числе, тогда, во-первых, оно не замедлило объявить, что всем, чем оно пользуется, оно владеет по своему собственному праву, по праву высшей вечной природы, по праву божественному; во-вторых, пользуясь собственным могуществом и влиянием, оно старалось распространить свою привилегию на возможно большее число как преступлений, так и лиц. Так, оно включило в число привилегированных даже самые низшие духовные чины. В последствие времени, при содействии же церкви и по согласию и распоряжению светского законодателя, присвоена была эта привилегия как светским, так и духовным студентам и, наконец, всякому, кто умел читать, хотя бы он не был посвящен в духовный сан или не имел пострижения. Привилегия эта распространена на светских людей на основании следующей юридической фикции: уменье читать было признаком принадлежности к духовному сословию (первоначально только оно одно и умело читать); следовательно, кто читает, тот должен принадлежать к духовному званию и пользоваться привилегиею духовенства. Но очевидно, что чрез это распространение изъятие от смертной казни досталось на долю самого богатого светского класса, ибо умение читать в те времена совсем не было распространено между низшим рабочим народом, а было достоянием духовенства и дворянства. Итак, в Англии, в этой издавна стране смертных казней, богатые аристократические и дворянские роды, из которых же набиралось духовенство, пользовались изъятием от смертной казни за самые тяжкие преступления. И конечно, распространение этой привилегии на светских людей произошло не потому, что светские богатые люди научились читать, — умение читать было только одним предлогом, — а потому, что духовенство и дворянство английские происходили от одних и тех же родов и имели одинаковые интересы. После того как обвиняемый объявлял, что он пользуется этою привилегиею, с него снимали приговор, постановленный в королевском суде, и отсылали к церковному суду, согласно с канонами церкви. Суд церковный производил сызнова по каноническим правилам процесс, хотя бы преступник был признан виновным светскими присяжными или сам сознался в своей вине. Епископ или его делегат сначала заставляли самого преступника клясться в своей невинности, потом клялись двенадцать compurgatores в том, что преступник говорит истину. Затем выслушивали свидетелей под присягою, но только свидетелей одного обвиняемого. Наконец, присяжные из духовных произносили приговор, по которому обыкновенно преступник освобождался. Если преступление было слишком очевидно и слишком нагло, то обыкновенно преступника лишали степени и предавали покаянию. Об этой процедуре Блакстон говорит: «Один просвещенный судья, в начале последнего столетия, замечает с величайшим негодованием, что эта форма суда сопряжена с безмерным сплетением клятвопреступлений и подлогов, что во всех этих преступлениях бывают соучастниками свидетели, соочистители (соmpurgatores) и присяжные. Преступник, самым очевидным образом и по собственному своему сознанию признанный по решению первого суда виновным, имел позволение и даже приказание клясться в своей невинности; и добрый епископ, под властью которого ежедневно разыгрывались эти сцены, не чужд был упреков. Таким образом, преступник был восстановляем посредством этого очищения в своем кредите, в свободе, в своих имуществах, во всех правах гражданина и делался особым человеком, белым как снег». Для уничтожения этого зла Статутом Елизаветы было установлено: не отсылать пользующегося привилегиею к духовному суду, как делалось прежде, но, по наложении на руку клейма, отпускать его, предоставляя притом усмотрению судьи приговаривать к тюремному заключению, но не далее как на год. Английский законодатель в лице королей с течением времени старался положить пределы этой привилегии часто тем, что ограничивал ее известными преступлениями или известными лицами, часто тем, что распространял ее для смягчения наказания на всех, желающих ею воспользоваться. Так, Эдуард III объявил, что духовные пользуются этою привилегиею, за исключением тех случаев, когда они совершат измену или фелонию в отношении к лицу короля. Когда с изобретением книгопечатания уметь читать сделалось доступным очень многим и когда таким образом число имеющих право на привилегию духовенства слишком увеличилось, то при Генрихе VII издан был статут, которым привилегия оставлена в полной силе только за духовными; за светскими же людьми, умеющими читать, — с некоторыми видоизменениями, именно: они могли воспользоваться ею только один раз; для избежания обмана всякий светский, воспользовавшийся раз привилегиею духовенства, подлежал клеймению железом на левом большом пальце. Различие между духовными и светскими на пользование этой привилегией, уничтоженное Генрихом VIII, было восстановлено Эдуардом VI, который объявил притом, что привилегия пэров, в силу их пэрства, равняется привилегии духовных, когда даже они не умеют читать; поэтому они пользуются за совершение первого преступления полным изъятием от светских наказаний, без наложения клейма на руку.

Очевидно, что с изданием этого закона за пэрами законодательным образом была утверждена та привилегия, которою они пользовались до тех пор при помощи разных тонких юридических толкований. Затем эта привилегия при Вильгельме и Марии была распространена на женщин, которым предоставлено было право просить об освобождении за некоторые преступления от смертного наказания. Блакстон говорит, что всякая женщина, всякий пэр королевства и всякий гражданин, который умел читать, получали прощение за простые фелонии, означенные в законе; преступники же, не умевшие читать, не бывшие пэрами, были посылаемы на виселицу. Наконец, Статутом королевы Анны предоставлено было право просить о привилегии духовенства всем без различия, даже не умеющим читать, в известных только, впрочем, случаях, с предоставлением судье, по закону Георга I, права по своему усмотрению вместо клеймения и плетей подвергать виновных семилетней ссылке. Привилегия духовенства была окончательно отменена только в 1827 г. Таким образом, в Англии изъятие от смертной казни существовало в следующем виде: духовенство несколько веков пользовалось полным изъятием и даже полною ненаказанностью, за исключением, с Эдуарда III, большой измены. Аристократия и дворянство также путем обычая были изъяты от смертной казни, так как им скорее всего было доступно умение читать и им легче всего было добиться признания своей принадлежности к духовенству. С Эдуарда VI лорды и пэры были и по закону уравнены за первое преступление в привилегии с духовенством. С XVI столетия, т. е. с того времени, как число умеющих читать увеличилось, начинается стеснение для светских изъятия от смертной казни: тогда как за духовными оставалось неограниченное изъятие, светские, умевшие читать, пользовались им только один раз и притом подвергались клеймению. Вместе с тем идет законодательное увеличение числа преступлений, в отношении к которым не допускалось это изъятие. Наконец, в XVIII столетии изъятие от смертной казни было распространено на всех желающих воспользоваться им без различия, за некоторые только, впрочем, преступления. Итак, до самого уничтожения этой привилегии одно духовенство и пэры пользовались полным изъятием от смертной казни и даже от всякого наказания за некоторые преступления. [48]

Лицам прочих классов предоставлено было на волю пользоваться привилегиею духовенства или оставить ее без употребления; в последнем случае суд приговаривал подсудимого к смертной казни за самое легкое преступление. Очевидно, что не могло не быть недостатка в таких случаях, в которых обвиняемый не пользовался привилегиею, хотя имел на это право; и очевидно также, что эти случаи упадали на долю неимущего человека, которому недоступно образование, а следовательно, и знание законов, особенно таких запутанных, как английские, и который не в состоянии нанять для себя защитника. Криминалисты не раз останавливались над расточительностью английских законов на смертную казнь и старались отыскать причину ее. Юлиус, известный тюрьмовед, приписывал эту жестокость влиянию норманнов, перенесших в завоеванную ими Англию свои варварские обычаи. По мнению Миттермайера, она обязана своим происхождением междоусобным войнам, политическим переворотам, перемене династий, борьбе партий. Наш покойный Богородский объяснял это явление характером англичан, чрезвычайно упорно держащихся старины и делающих перемены с величайшею медленностью. Не гораздо ли будет справедливее видеть причину этой жестокости в устройстве английского общества; те классы этого общества, в руках которых сосредоточивались управление и суд, будучи избавлены от смертной казни, легко расточали ее преступникам из других классов за мелкие вины, потому что сами не боялись когда-нибудь ей подвергнуться. И в самом деле, по мере уничтожения этой привилегии замечается юридическое и фактическое уничтожение смертной казни. Уже Блакстон жаловался на то, что присяжные, не желая посылать преступника на виселицу, давали оправдательный вердикт.

Об изъятии в России дворян от смертной казни Карамзин говорит: в XVI в. в России за что крестьянина или мещанина вешали, за то сына боярского сажали в темницу или секли батогами. Флетчер, упомянувши о разных родах смертных казней, существовавших в конце XVI столетия в России, прибавляет, что все это — только для низшего народа. Если же дворянин украдет или убьет бедного мужика, трудно, чтобы он был наказан или призван к ответу… Если сын боярский или солдат-дворянин совершит воровство или убийство, он иногда подвергается тюремному заключению, по усмотрению императора. Когда же дело очень явно, тогда его, может быть, накажут плетьми. То же самое, хотя не в такой степени, подтверждают законодательные памятники, хотя в них и не было нигде высказано общего правила об изъятии дворян от смертной казни. По Судебнику, за неправосудие и лихоимство боярин, окольничий, дворецкий, казначей, кроме взыскания в пользу истца, наказываются по усмотрению государя (а в цене что государь укажет), ст.3; дьяк за то же самое подлежит или такому же наказанию, или тюремному заключению, ст.4; подъячий подвергается торговой казни, т. е. наказанию кнутом, ст.5. Крестьяне, по грамотам на собственный суд, за неправосудие наказываются смертною казнью… «А начнут излюбленные судьи судить по посулам, то излюбленных судей казнить смертною казнью». В Уложении царя Алексея Михайловича еще более случаев такого неравенства. Так, помещик за убийство крестьян, пойманных им на разбое, лишается поместья, а крестьянин за то же самое лишается жизни. За мучительное надругательство, т. е. за отнятие руки или ноги и других членов, помещик подвергается или лишению такого же члена, или наказанию кнутом; а крестьянин — смертной казни. В некоторых законах XVIII в. замечается то же самое. В Наказе губернаторам 12 сентября 1728 г. предписывается: вешать, не отписываясь, всех крестьян, пойманных в нарушении карантинных законов; о дворянах же, виновных в этом нарушении, отписывать и ждать указа. Наконец, не должно забывать, что со второй половины XVIII в. дворяне освобождаются совершенно от телесных наказаний вообще и в частности — от наказания кнутом, которое хотя не было причислено к смертной казни, но на самом деле в большинстве случаев, по свидетельству писателя XVIII столетия князя Щербатова, оканчивалось смертию наказанного.

Так как в другой части России, находившейся под властию Польши, дворянство сложилось гораздо более кастическим образом, чем в Восточной Руси, то в законодательстве литовском гораздо резче и объемистее определено было изъятие дворян от смертной казни. По литовскому Статуту 1588 г., шляхтич за убийство простолюдина (конечно, ему неподвластного) подлежит смертной казни только тогда, когда он пойман на месте преступления, и притом если обвинение будет подтверждено присягою истца с шестью свидетелями, людей неподозрительных, честных и достойных веры, и если, сверх того, в числе этих свидетелей будут два шляхтича. При недостатке одного из этих условий шляхтич или вовсе освобождается от всякого наказания, или только приговаривается к уплате головщизны, т. е. штрафа. Далее: тогда как для обвинения шляхтича требуются почти что невозможные условия, для его оправдания закон довольствуется сравнительно ничтожною долею этих условий. Шляхтич мог очистить себя от всякого обвинения в убийстве только присягой сам-треть, т. е. присягой своей и двух свидетелей или шляхтичей, или простолюдинов, без различия. В это же самое время простолюдин за убийство лица того же самого звания наказывался смертною казнью, хотя бы он не был захвачен на месте преступления; для постановления приговора достаточно было показания двух свидетелей. Если простолюдин убивал шляхтича, наказание увеличивалось несколькими степенями, т. е. он подвергался мучительной смертной казни; за убийство же зависимым холопом своего господина преступник подлежал наказанию как за измену, т. е. четвертованию. Относительно другого преступления — грабежа — существовали подобные же законы. Для обвинения шляхтича в этом преступлении необходимо было схватить его на месте преступления; без этого условия шляхтич не подлежал суду и на принесенное обвинение не обязан был оправдываться. Но даже более: не пойманный на месте, он может требовать со стороны холопа, обвинившего его, уплаты штрафа как за нанесение раны. Только после третьего обвинения не пойманного шляхтича в этом преступлении суд приступал к исследованию, а после четвертого — истцу дозволяется присяга сам-четверт. Простолюдины же, хотя и не пойманные на этом преступлении, не освобождаются от суда и наказания. За нанесение шляхтичем раны простолюдину, виновный подвергался только платежу штрафа, количество которого было определяемо по званию обвиненного, или же тюремному заключению, если рана нанесена им была шляхтичу. За нанесение же раны шляхтичу простолюдином, сей последний лишался руки; если же виновный — зависимый холоп, то за одно поднятие руки на своего господина у него отнимали руку, за раны же и побои его казнили тяжкою смертию. За оторвание руки или другого члена у шляхтича, виновный шляхтич подвергался тоже отнятию руки, а виновный простолюдин — смертной казни. Из этого обзора литовских законов очевидно, что шляхетство было изъято от смертной казни за исключением очень редких случаев. Ибо хотя de jure шляхтич подлежал смертной казни за убийство даже простолюдина, но de facto разве в очень редких случаях он мог быть приговорен к этому наказанию; потому что при обыкновенном течении дел стечение тех многочисленных доказательств, которых требовал закон для осуждения, могло произойти разве по какому-нибудь исключительному случаю. Шляхтич оставался не наказанным и за убийство лица из своего сословия. В Польше до последних времен общегосударственная власть была так слаба и право сильного так могущественно, как это было только в Европе в период наибольшего развития феодализма. Суд, постановивший приговор над могущественным шляхтичем, не имел средств привести его в исполнение; обвиняемый в уголовном преступлении шляхтич, не хотевший подчиниться приговору суда, объявлялся только баннитом, т. е. изгнанным. Но и после этого он мог испросить охранительную грамоту у короля, которая делала его безопасным от всякого приговора. Блакстон вслед за Пуффендорфом говорит, что один польский король нашел удобным освободить от наказания за убийство все дворянство посредством декрета, который начинался следующими словами: «Nos, divini juris rigorem moderantes» — Мы, по праву божественному смягчая строгость, и пр.

Из изложенного о привилегиях вытекают следующие выводы:

1) У всех народов до образования государств преступление является личною обидою для семьи и рода, а наказание — мщением. В это время нет и не может быть равенства наказаний. Кто сильнее, тот вернее и жесточе мстит; кто богаче, тот легче может избежать кары; тут господствует право сильного и богатого, хотя и не возведенное в закон. Но и с развитием государства не исчезает это неравенство. Напротив, оно долго сохраняется, формируется и является в виде законов. Отсюда у всех народов [49] в первый период их государственной жизни существует два класса: народ, составляющий большинство, и немногочисленные дворянские роды и духовенство, представляющие меньшинство. Преступления первого класса, т. е. большинства, преследуются с поразительною жестокостию: смертная казнь и изувечение — вот наказания, которым большинство подлежит по закону. Напротив, меньшинство, в руках которого сосредоточиваются все роды власти, успевает путем закона или практики установить для себя или полное изъятие от смертной казни и других мучительных казней, родственных с первою, или же изъятие большинства случаев. Помилование, снисхождение судьи, вследствие подкупа или вследствие кастического пристрастия, бессилие власти привести в исполнение приговор над могущественным преступником парализуют действие тех малочисленных законов, которые грозят за известные преступления всем без изъятия смертною казнью, и таким образом дополняют законом установленное изъятие.