Чтение онлайн

Первые коммуникативные конвенции, скорее всего, представляли собой голофразы (однословные высказывания). Этот термин использовался в разных значениях (см. Wray 1998), но здесь мы просто имеем в виду коммуникативный акт, состоящий из одной знаковой единицы. Но на самом деле в плане коммуникации даже в этом простейшем случае происходит не только это. Прежде всего, что уже должно быть понятно из наших предыдущих доводов, значение таких односложных высказываний может быть сколь угодно сложным — в зависимости от того, на что будет направлено наше совместное внимание. С этой точки зрения, если вернуться к примеру с велосипедом вашего молодого человека, который мы приводили в главе 1, я сообщу вам одно и то же, независимо от того, укажу ли я на него, или скажу «Там!» или скажу «Это же велосипед вашего молодого человека!». Сам по себе коммуникативный сигнал, состоящий из одной единицы, не скажет нам ничего о сложности замысла, стоящего за сообщением, поскольку сложность замысла зависит не только от того, что уже непосредственно содержится в самом коммуникативном сигнале, но и от того, что косвенно содержится в наших совместных знаниях. Второе важное соображение касается того, что голофразы на самом деле состоят из двух компонентов. Как было описано в третьей главе, коммуникативный акт всегда включает в себя и направляющий внимание, референциальный, аспект и потенциальное выражение стоящего за ним мотива. И, стало быть, если я хочу, чтобы вы передали мне воды, я могу сказать «Вода!» с требовательной интонацией, а если бы мы шли по тротуару, и я хотел бы предостеречь вас, чтобы вы не наступили в лужу, я мог бы сказать «Вода!» с удивленной и предупреждающей интонацией или таким же выражением на лице. Итак, голофраза, также как и указательный жест, содержит в себе эти два компонента: отражение объекта-референта и мотив — даже если в некоторых контекстах мотив лишь подразумевается и поэтому не проявляется ни в интонации, ни в выражении лица. То, что с функциональной точки зрения даже голофразы по своей структуре являются составными, можно рассматривать как некий первый поворот в сторону грамматики.

Таким образом, переход к коммуникативным конвенциям, как это ни парадоксально, совершился абсолютно естественным образом. Никто не собирался, по крайней мере, в первое время, выдумывать никакие условные обозначения. Коммуникативные конвенции возникли сами по себе, когда живые существа, способные к подражанию с переменой ролей и к по-настоящему сложному кооперативному общению, осуществляемому при помощи жестов, переняли друг от друга путем подражания различные изобразительные жесты. После злого те, кто не был знаком с изображаемым явлением, видели коммуникативный эффект жеста и начинали использовать его только на этом основании. При этом они не собирались что-либо с помощью этого жеста изображать, и, таким образом, он стал для них произвольно выбранным. Это так называемый «процесс третьего рода», когда в результате целенаправленных действий человека возникает определенный социологический эффект, которого никло на самом деле не предполагал (Keller 1994; более подробно об этом см. в главе 6).

5.3.2. Переход в голосовую модальность

До сих пор нам было абсолютно все равно, к какой модальности — к голосовой или к жестовой — относились самые ранние коммуникативные конвенции, возникшие следом за естественными указательными и изобразительными жестами. Но на самом деле исходные коммуникативные конвенции совершенно точно не могли появиться в голосовой модальности; по крайней мере, вокализации обезьян не могли стать отправной точкой для их развития. С этим связано два основных положения.

Первое положение — это то, о чем говорилось на протяжении всей I второй главы. Вокализации всех приматов, кроме человека, очень тесно привязаны к эмоциям, и поэтому не являются произвольными. Как и большинство видов коммуникации животных, они по сути своей являются «закодированными» средствами коммуникации, в том смысле, что животные уже рождаются с умением издавать характерные для их вида вокализации и реагировать на них характерными видоспецифическими способами. Природа-мать практически не оставила им возможности для целенаправленности, сотрудничества или умозаключений, кроме способности реципиента ассоциативно усваивать то, что часто происходит одновременно с вокализацией (например, как правило, одновременно с тревожными криками определенной птицы появляются леопарды). И поэтому чтобы начать применять вокализации для целенаправленной и полностью кооперативной коммуникации, животные-коммуниканты сначала должны были бы научиться их произвольно контролировать.

Конечно, люди на определенном этапе развития действительно научились контролировать свои вокализации. Но это подводит нас ко второй проблеме. По сравнению с основанными на реальных действиях жестами, вокализации являются не таким уж хорошим средством для общения по поводу внешних объектов. Так, что касается манипулирования направлением внимания, то для любых приматов, в том числе и для человека, неестественно направлять внимание окружающих на внешние объекты при помощи вокализации. Услышав чьи-то крики, приматы, несомненно, пытаются обнаружить того, кто их издает, и определить его эмоциональное состояние, а при некоторых обстоятельствах они, возможно, оглядываются по сторонам, чтобы найти причину такого его эмоционального состояния. Что естественно для некоторых приматов, в том числе, для людей, так это направлять внимание других в рамках зрительной модальности, привлекая его к определенному месту в пространстве при помощи таких действий, как взгляд или указательный жест. Такие действия целиком и полностью основаны на склонности всех приматов прослеживать направление взгляда окружающих. В отношении способности вызвать в воображении реципиента отсутствующий референт естественные вокализации, опять же, оказываются крайне ограниченными. Мы могли бы косвенно обозначить важные для нас референты, сымитировав ассоциирующиеся с ними звуки (например, звук леопарда, или звук, воспроизводящий мою обычную эмоциональную реакцию на леопардов), но, опять же, кажется, что это было бы гораздо менее естественно и эффективно, чем передача того же самого сообщения в зрительной модальности при помощи жестикуляции, основанной на реальных действиях.

В качестве интересного упражнения можно представить себе две группы маленьких детей, которые раньше никогда ни с кем не общались. Каждая группа изолирована на отдельном необитаемом острове, примерно как в «Повелителе мух». У детей из первой группы рот заклеен клейкой лентой, а у детей из другой группы руки связаны за спиной. (Я приношу извинения всем этическим комитетам. Уверяю вас, что во всех иных отношениях за детьми хорошо ухаживают и что перед тем, как их связали, их родители дали информированное согласие). Какой тип общения мог возникнуть в каждой из этих двух групп? Ну, на самом деле мы кое-что знаем о том, что может произойти, если дети не смогут пользоваться для общения ртом, потому что глухие дети, которые рождаются у родителей, не знающих никакого языка жестов, на самом деле вырабатывают со своими родителями и другими детьми в семье очень сложные системы жестов, производных от реальных действий, куда включаются указания и пантомима; это так называемый «домашний язык жестов» (Goldin-Meadow 2003b). И если бы такие дети позднее собрались вместе, они разработали бы еще более сложные конвенциональные системы жестов, обладающие грамматическими характеристиками (как в никарагуанском жестовом языке, см. следующую главу). Мы, конечно же, не знаем, что может произойти, если дети не могут использовать для общения руки. Но трудно представить себе, что они сами изобретут специальные вокализации, чтобы осмысленно направлять внимание или воображение других детей па определенные объекты в окружающем мире — возможно, за исключением нескольких вокализаций, связанных с эмоциональными ситуациями или/и нескольких случаев подражания другим звукам. Причиной этого является то, что в голосовой модальности у людей нет естественных предрасположенностей, которые могли бы служить отправными точками для развития условных средств (подобно тому, как в зрительной модальности эту функцию выполняет склонность прослеживать в пространстве направление взгляда другого человека или интерпретировать его жесты как намеренные). И поэтому вопрос конвенционализации уже осмысленных коммуникативных действий в данном случае никогда не возникнет. Кстати говоря, мое личное предположение заключается в том, что дети со связанными руками, возможно, в конце концов будут пытаться направлять внимание других детей при помощи взгляда и поворота головы, а также изображать что-либо туловищем.

Это замысловатое, может быть, даже слегка гротескное упражнение направлено на то, чтобы просто подчеркнуть, что природа голосовых средств, а особенно функции, которые они в целом выполняют в жизни приматов, таковы, что очень сложно представить себе, чтобы эволюция осмысленной кооперативной коммуникации, характерной для людей, происходила исключительно в голосовой модальности. Еще труднее представить себе это для коммуникативных конвенций. Но совсем не сложно вообразить, как это происходит в области действий. На самом деле, нам даже не нужно ничего воображать, потому что, как было замечено выше, при некоторых обстоятельствах это на самом деле случается с глухими от рождения детьми. (Кроме того, есть несколько хороших описаний того, как взрослые люди изобретают свои языки жестов в особых ситуациях, например, на шумных фабриках или при общении между представителями различных языковых сообществ в таких видах деятельности, как торговля; Kendon 2004). Возможно, основная причина, которой обусловлены этих различия, заключается в том, что приматы в целом и люди в частности автоматически прослеживают направление взгляда и воспринимают поведенческие акты как целенаправленные и осмысленные по определению, в том числе, когда они имеют отношение к ним самим. Если сущность человеческой коммуникации заключается в ее целенаправленности, тогда действия человека являются главным источником ее смысла. Не то, чтобы это вообще не могло произойти в голосовой модальности у каких-нибудь других живых существ; просто с учетом того, как вокализация функционирует у приматов — особенно в свете ее жесткой связи с эмоциями и существующей тенденции направлять внимание на само издающее звуки животное, а не на внешний объект-референт — это практически немыслимо.

И, таким образом, чтобы прийти к коммуникации человека, со всеми ее кооперативными свойствами, мы должны начать с фундамента, основанного на действии. Эта постройка должна быть возведена на основании характерной для людей предрасположенности прослеживать направление взгляда и указывать в определенном направлении, чтобы заставить других туда посмотреть, а также их склонности интерпретировать действия окружающих в терминах целенаправленности (кроме того, нельзя забывать о совместных действиях как главном материале для базовой психологической структуры сотрудничества). И поэтому, разумеется, появляется вопрос: почему же люди в конце концов перешли к голосовой модальности? Когда люди общаются в наши дни, они чаще всего используют и речь, и жестикуляцию, но речь выполняет основную функцию референции (возможно, в сочетании с указательным жестом), а жесты сопровождают речь и выполняют в основном изобразительную функцию, неся в себе ту информацию, которую с помощью речи закодировать сложно (McNeill 2005; Goldin-Meadow 2003а). Однако нет никаких сомнений, что голосовая речь доминирует; у нее даже есть грамматическое измерение (а иногда и письменный вариант), чего не наблюдается у естественно возникающих жестов. Как голосовая модальность получила такое преимущество?

В истории размышлений по этому вопросу нет недостатка в гипотезах, потому что всем классическим теоретикам, занимающимся происхождением жестов, приходилось что-нибудь сказать по этому поводу. Можно, например, предположить, что голосовая модальность стала ведущей, потому что благодаря ей: становится возможным общение на более дальних расстояниях; становится возможным общение в глухом лесу; освобождаются руки, поэтому становится возможным одновременно общаться и делать что-то руками; становится возможным воспринимать сообщения на слух, а глазами при этом искать хищников и другую важную информацию; и так далее, и так далее. Все это действительно могло сыграть свою роль. Мы просто хотели бы предложить здесь еще одну дополнительную возможность, что, в соответствии с той точкой зрения, которую мы описывали в этой главе, общение в голосовой модальности в большей степени, чем в жестовой, является публичным. Когда в главе 2 мы обсуждали общение приматов, то отметили, что вокализации приматов не предназначены для кого-то в особенности, их слышат все, кто находится поблизости, а жесты направлены на конкретных реципиентов. Учитывая весь период, когда жесты использовались для того, чтобы направить коммуникативное действие на кого-то определенного, переход к голосовой модальности мог означать, что коммуникативные действия все еще по-прежнему направлены на кого-то конкретного — и, конечно, коммуникативное намерение, стоящее за ними, можно рассматривать как метасигнал, помечающий сообщение как предназначенное «для тебя». Однако в то же время, передача сообщений при помощи голоса дает возможность любому, кто находится рядом, их подслушать, как оно и происходило (а предотвратить это можно было только при помощи специальных действий, например, шепота). Это значит, что голосовые действия являются публичными по определению, и поэтому они связаны с формированием репутации и другими подобными процессами.

Наконец, более конкретная формулировка нашей гипотезы Ь том, как произошел такой переход, предполагает, что самые первые условные обозначения в голосовой модальности были эмоциональным сопровождением или дополнительными звуковыми эффектами к каким-нибудь уже осмысленным жестам, основанным на реальных действиях — или, по крайней мере, к уже осмысленным совместным действиям. Таким образом, по крайней мере, с точки зрения реципиента, сообщение, которое он получал, было как минимум в некоторой степени избыточным, поскольку коммуникант пытался передать его и при помощи жестов, и при помощи вокализаций. Когда люди научились контролировать свои вокализации лучше, они также могли начать использовать некоторые голосовые имитации (например, изображать звуки, которые издает леопард), хотя подобно изобразительным жестам, они могли возникнуть только после появления грайсовского коммуникативного намерения. Однако на определенном этапе в определенных ситуациях вокализации стали эффективными сами по себе — возможно, из-за необходимости передавать сообщения на более дальние расстояния, или для того, чтобы передать сообщение нескольким реципиентам сразу, и так далее.

В качестве одного примера можно привести особенно интересный класс слов, который встречается во всех языках. Это так называемые указательные местоимения, которые даже в наши дни очень часто сопровождаются указательными жестами. В английском языке (в переводе на русский) это такие слова, как «этот» и «тот», или «здесь» и «там». Особую природу этих слов можно понять (как впервые заметил Витгенштейн; Wittgenstein 1953), если задуматься, как их могут выучить дети. В случае существительных и глаголов мы можем, находясь внутри рамки совместного внимания, указывать на что-то и называть это ребенку, и он выучит название. Но как мы можем использовать указательный жест, чтобы научить ребенка словам «этот» и «тот», «здесь» и «там»? На самом деле, никак не можем. Как можно указать на «то» или «там»? Проблема заключается в том, что, когда мы указываем на что-то, пытаясь научить ребенка использовать эти специальные слова, указание становится как частью самого обучающего действия (чтобы направить внимание на соответствующий объект-референт), так и значением этого действия — исключительная ситуация, которая, что удивительно, по-видимому, совершенно не смущает детей. Они, должно быть, как-то понимают эту избыточность. В любом случае указательные местоимения, несомненно, являются особенными, потому что они есть во всех известных языках. В их состав почти всегда входит пространственный компонент, указывающий расстояние от говорящего (как, например, в противопоставлении «этот» и «тот»); они очень часто сопровождаются указательными жестами; и во всех случаях они кажутся первичными, потому что не происходят от других типов слов (Diessel 2006). И поэтому указательные местоимения могут быть примитивными коммуникативными актами в голосовой модальности — младенцы начинают использовать их на очень ранних стадиях развития — очень вероятно, по той причине, что они являются избыточными по отношению к указательным жестам[18].