Чтение онлайн

К. понимает, что Р. хочет понять сообщение и ответить на его стремление к тому, чтобы он что-то узнал, потому что хотя бы отчасти верит в то, что К. ориентирован на сотрудничество. И поэтому теперь, после того, как К. уже дал Р. понять, что хочет, чтобы тот что-то узнал, он подчеркивает, что хочет, чтобы тот узнал, что он хочет, чтобы тот что-то узнал. При этом К. ожидает, что Р., учитывая его стремление быть полезным, узнав все это, будет еще сильнее стараться понять сообщение и поступить в соответствии с ним.

Такой тип рассуждения (я называю это «кооперативное мышление») принципиально отличается от практического мышления относительно индивидуальных целей самого субъекта или окружающих. По словам Левинсона:

Когда мы начинаем стремиться к тому, чтобы согласовывать друг с другом свои действия, в нашем мышлении происходит невероятный сдвиг. Теперь нам приходится так организовывать свои действия, чтобы они говорили сами за себя (1995: 411).

Легко представить себе, что на самом деле коммуникативные действия, представленные в описании первого звена данной последовательности (особенно формирование «намерения проинформировать», см. Sperber, Wilson 1996), возникли уже на очень раннем этапе эволюции — опять же, прежде всего, в контексте взаимовыгодного поведения. Я хочу, чтобы вы увидели вон ту пищу, поскольку вы сможете ее достать, и в итоге мы ее разделим (и меня не особенно волнует, каким именно образом вы узнаете, что я хочу, чтобы вы увидели эту еду). Например, я могу пригнуть ветку с ягодами так, чтобы она оказалась прямо перед вашим лицом. Но как только коммуникант почувствует, что реципиенту есть дело до того, что ему нужно, он может воспользоваться этим, дабы удостовериться, что реципиент знает, что он пытается либо сообщить ему что-то интересное, либо передать свое внутреннее состояние. Например, если вы не замечаете ягоды около своего лица, я могу издать звук или как-то еще привлечь ваше внимание к себе и к тому факту, что я специально, имея определенные соображения, расположил эти ягоды перед вашим лицом (причем мы оба предполагаем, что я нацелен на сотрудничество, поэтому в ваших интересах понять, какие именно соображения двигали мною). Все это будет неосуществимо до тех пор, пока оба партнера не поймут, что они оба хотят быть полезными друг другу. Помимо этого, интересно отмстить, что, как было указано выше, крайне маловероятно, что эту последовательность сразу можно было бы реализовать при помощи изобразительных жестов. Я с легкостью могу направить ваше внимание на что-либо в непосредственном окружении, не особо при этом подчеркивая то, что это сделал именно я; например, так делают обезьяны при помощи указательного жеста. После этого я могу надеяться на то, что природа возьмет свое и вы, как я и ожидал, увидите то, на что я вам указывал, и отреагируете на это. Но когда я при помощи жеста пытаюсь вам что-то сообщить, изображая, например, антилопу, мое сообщение не дойдет до вас, если я в то же время не дам вам понять, что хочу что-то сообщить — без коммуникативного намерения не может быть никакого намерения об информировании — потому что до тех пор, пока вы не распознаете мое коммуникативное намерение, мои действия будут казаться вам странными и ничего не скажут.

Таким образом, стремление удовлетворять просьбы о помощи и, конечно же, предлагать помощь окружающим, скорее всего, возникло в ситуации взаимовыгодного сотрудничества, где удовлетворение просьбы партнера по деятельности выгодно, потому что приносит пользу и тому, кто помогает. Позднее все это распространилось и на те ситуации, где такая непосредственная взаимная выгода отсутствовала, потому что такие ситуации положительно влияли на репутацию помогающего. С этим связаны два интересных феномена. Во-первых, люди очень часто — а в некоторых специальных ситуациях почти всегда — выражают свою благодарность тому, кто помог им. Эта специализированная коммуникативная функция возникла потому, что укрепляет репутацию обоих партнеров. Когда я благодарю вас за какую-либо услугу, я даю понять всем вокруг, что вы — хороший партнер для сотрудничества, и, кроме того, я сообщаю окружающим, что каждый, кто мне поможет, может рассчитывать на такую добрую славу; а люди хотят помогать тем, кто будет им благодарен и расскажет остальным об их альтруизме. Во-вторых, еще одно важное проявление вежливости — это не приказывать людям что-то сделать (как в случае индивидуалистического требования), а скорее просто выражать свою потребность (как в просьбах, ориентированных на сотрудничество), возможно, даже весьма косвенным способом, и давать другим возможность добровольно помочь вам. После этого их можно будет отблагодарить, потому что они сделали это по своей доброй воле, а не по принуждению (Brown, Levinson 1978). Одна из возможных интерпретаций такого поведения заключается в том, что попросив вас об услуге, я предоставляю вам возможность выполнить мою просьбу добровольно (так, чтобы вы поверили, что сами вызвались мне помочь) — а после этого я публично вас за это поблагодарю. В каком-то смысле, выражая благодарность и высказывая свои просьбы только косвенно, человек дает окружающим удостовериться, что тот, кто ему поможет, укрепит тем самым свою репутацию. Сочетание таких процессов с социальными нормами приводит к возникновению таких эмоций как вина, которая публично выражается в виде извинений, в тех случаях, когда один человек не помог другому, хотя должен был это сделать.

Итак, в нашей истории квазиэволюционного развития мы дошли до того момента, когда люди относительно добровольно начинают выполнять просьбы окружающих и предлагать им полезную и интересную информацию, даже если при этом они находятся вне ситуации взаимовыгодного сотрудничества. Ключевой вопрос теперь заключается в том, как такие виды поведения могли привести к появлению социальных норм, регламентирующих процесс оказания помощи и способных привести к наказанию того, кто их не соблюдает. Это очень сложный вопрос, выходящий далеко за рамки моей компетенции и кругозора. Но на данный момент я хотя бы могу указать на тот факт, что в группе субъектов, способных к рекурсивному «считыванию намерений», и к тому же заботящихся о своей репутации (причем все знают, что каждого волнует его собственная репутация), легко могло возникнуть ожидание взаимной полезности. Взаимные ожидания — это еще не нормы, потому что они не обладают карательным действием, но они являются первым шагом по направлению к нормам. Итак, мы можем на данный момент зафиксировать те взаимные ожидания помощи, которые так важны для проявления коммуникативного намерения, его распознавания окружающими и выстраивания последующих умозаключений, но сила нормативного аспекта этих ожиданий приходит из другого источника, к которому мы сейчас обратимся.

5.2.3. Естественный отбор на уровне культурных групп и способность делиться взглядами на мир

Все исследования, где изучалось социальное научение и подражание у человекообразных обезьян, а в качестве контрольной группы привлекались дети, показывают, что количественно, если даже не качественно, дети усваивают от окружающих гораздо больше информации (обзор см. у Whiten et al. 2004). Одна из возможных причин этого состоит в том, что люди гораздо в большей степени, нежели обезьяны, сосредотачиваются на самих выполняемых действиях, а не на их реальных или желаемых внешних результатах. Такой более процессуально-ориентированный подход, вероятно, может быть следствием человеческой потребности учиться путем подражания в видоспецифичных для человека ситуациях, таких, как сложные процессы производства орудий труда. По-видимому, этот подход также оказывается полезен при порождении изобразительных жестов, воспроизводящих реальные события.

Однако у подражания есть другое измерение, на которое, как правило, в экспериментальных исследованиях обращают не так уж много внимания — это так называемая социальная функция подражания (Uzgiris 1981; Carpenter 2006). В социальной психологии хорошо известно, что, например, один из способов выразить свою солидарность с другими членами группы заключается в том, чтобы вести себя, одеваться и разговаривать так же, как они, выражать сходные с ними взгляды на жизнь — в общем, быть как они. Суть этой идеи очень хорошо выражена в одном из эпизодов в фильме «Инопланетянин». В этом эпизоде дети видят в своей спальне инопланетянина ростом с них самих. Маленькая девочка смотрит на него и потом медленно поднимает указательный палец. Когда дружелюбное создание смотрит на нее в отвез' и тоже поднимает указательный палец, у детей (а вместе с ними и у зрителей) перехватывает дыхание, потому что они понимают: он такой же, как мы (и поэтому потенциально может быть одним из нас)! Обратная сторона этого, конечно, заключается в том, что члены группы плохо относятся к тем, кто на них не похож, и они прилагают огромные усилия, чтобы найти способ, при помощи которого можно было бы точно определить, кто принадлежит к их группе, а кто нет. Наиболее очевидно, что тот, кто не говорит на том же языке, что и мы, не является одним из нас, однако то же самое касается любого, кто одевается, ест, раскрашивает лицо, молится и делает огромное множество других вещей не так, как мы. Желание членов различных людских сообществ как-то помечать себя, чтобы четко обозначить свою принадлежность к группе, достигает невероятной силы; они даже используют специфические для данной группы приветствия — какой-нибудь уникальный речевой оборот. Все это отчасти нужно для того, чтобы сплотить членов группы. На психологическом уровне маленькие дети начинают включаться в этот способ существования, основанный на разделении людей на своих и чужих, благодаря процессам подражания и даже подчинения окружающим, чтобы быть как они — и это приводит даже к появлению в речи местных акцентов. Но еще больше, чем просто быть похожими на окружающих, люди хотят, чтобы окружающие их любили, а один из путей добиться того, чтобы тебя любили и всегда признавали за своего, заключается в том, чтобы делиться с членами своей группы своими переживаниями и взглядами на мир, сплетничать, рассказывать о чем-либо или выражать свои эмоции. Неудачи в реализации желаний быть похожим на других и быть любимым другими приводят к возникновению негативных эмоций. Если мое поведение отклоняется от социальных норм и нарушает их, я испытываю чувства стыда или вины. Если меня никто не любит, я чувствую одиночество или изоляцию. Возможно, эти эмоции возникли как раз для того, чтобы заставить людей обращать внимание на социальные нормы оказания помощи и взаимности и заставить их подчиняться этим нормам, а также укрепить их стремление к конформности и единению с окружающими.

Такое стремление к подражанию, конформности и единению с окружающими имеет два важных последствия для эволюции кооперативной коммуникации человека, касающихся совершенно разных сторон этого процесса. Первое из них заключается в том, что желание быть принятым окружающими сформировало один из трех главных мотивов, описанных в кооперативной модели человеческой коммуникации, а именно, желание делиться с окружающими своими переживаниями и взглядами на мир. На первый взгляд, кажется, что этот мотив в целом не сильно отличается от мотива информирования. Можно сказать, что, когда я выражаю свое восхищение картиной, я просто сообщаю вам о своем отношении к ней. Однако исследования на младенцах, описанные в прошлой главе, показывают, что, когда я выражаю свое восхищение, моя цель заключается не в том, чтобы сообщить вам о том, что вы хотели бы узнать или что было бы вам полезно (как это происходит в тех случаях, когда я предоставляю вам информацию). Скорее я хочу побудить вас выразить свое отношение к картине, которое совпало бы с моим. Когда мы испытываем похожие эмоции по поводу какого-либо общего опыта, мы чувствуем, что становимся психологически ближе друг к другу. Чтобы понять всю важность этого факта, представьте себе, что однажды ваш супруг начал выражать презрение ко всем вашим лучшим друзьям и самым любимым в мире вещам и занятиям. Сходным образом, когда людей спрашивают, как их любовный роман мог начаться в Интернете, в отсутствие личного контакта, они, как правило, отвечают «у нас так много общего», «нам нравится одно и то же», и так далее. В социальной психологии хорошо изучено явление, что люди стремятся объединиться с теми, кто разделяет их взгляды на мир и отношение к различным явлениям (Schachter 1959). И большинство воспоминаний в личных рассказах, которые характерны для семей или дружеских компаний, собравшихся после разлуки, также выполняют функцию укрепления отношений. Особенно важную функцию выполняет оценка событий, о которых идет рассказ: «Было так здорово, когда мы…», «Было так грустно, когда он…» (Bruner 1986). Таким образом, возможно, что, когда мы делимся друг с другом своими переживаниями и взглядами на мир, это выполняет функцию создания чего-то вроде групповой идентичности, и такая функция является уникальной для человека. Таким образом, мы предполагаем, что за экспрессивными сообщениями, столь важными для раннего общения младенцев и их присоединения к социальной группе, стоит явно выраженное социальное намерение поделиться своими чувствами. Безусловно, экспрессивные сообщения можно рассматривать даже как специфические попытки проявить инициативу и расширить круг совместных с окружающими знаний, чтобы добиться еще более глубокой интеграции в свою группу.

Второе следствие для коммуникации, возникающее из стремления людей к подражанию, конформности и единению с окружающими, связано с возникновением норм. Давление группы на личность, направленное на то, чтобы ее подчинить, составляет сущность социальных норм; самой большой угрозой является отчуждение или даже физическое исключение из группы. Выше мы отметили, что в группе, благодаря взаимному пониманию того, что каждый хочет помочь другим и заботится о своей репутации как помощника, люди могли сформировать взаимные ожидания об оказании друг другу помощи в коммуникативных ситуациях. Но, если мы включим в этот процесс давление, чтобы заставить людей подчиниться ожиданиям группы (если меня попросят передать соль, я просто буду обязан сделать это), то получим полноценные нормы, такие, как норма полезности в ситуации коммуникации, со следующими из них социальными санкциями за нарушения (например, потеря репутации, изгнание). Таким образом, наша формула нормы, по крайней мере, в случае коммуникации, представляет собой сумму из взаимных ожиданий того, как будет вести себя партнер по общению, всеобщей озабоченности по поводу своей репутации и давления со стороны группы, направленного на подчинение личности ее требованиям. И даже более того! В связи с этим интересно заметить, что, хотя у людей есть норма полезности в ситуации общения, которую можно четко сформулировать как обязанность в определенных ситуациях предоставлять окружающим информацию (например, если я обнаружу, что у Вашей машины включены фары, я буду обязан сообщить Вам об этом), экспрессивные высказывания этими нормами не регулируются. Если человек не выразит окружающим свои чувства или не согласится со взглядами, которые выразили другие люди, на него не будут наложены никакие социальные санкции, хотя лично он все-таки может чего-то лишиться, в том смысле, что его возможности для дружбы и укрепления отношений с окружающими уменьшатся.

Интересно и важно, что у человекообразных обезьян, по-видимому, нет ничего подобного. Другими словами, нет никаких достоверных свидетельств о том, что человекообразные обезьяны подражают другим для достижения социальной конформности и солидарности; они не используют экспрессивные сообщения даже при общении с людьми; их коммуникация, по-видимому, не регулируется никакими социальными нормами (также как и любой другой аспект их жизни). И, таким образом, несмотря на то, что у человекообразных обезьян и у людей есть общая способность к освоению инструментальных действий при помощи социального научения, а иногда, возможно, даже при помощи подражания, социальная функция подражания и связанного с ней давления, направленного на подчинение личности групповым нормам, является, по-видимому, исключительно человеческой. Но сам я убежден — по ряду соображений, изложение которых увело бы нас слитком далеко от нашей темы — что такое «стремление быть таким же, как все» развилось у людей как способ усилить внутригрупповую конформность и межгрупповые различия в ситуации многоуровневого отбора целостных групп: так называемый отбор на уровне культурных групп (Richerson, Boyd 2005). Этот очень противоречивый процесс, возможно, не так уж важен здесь для нашего повествования, но раз уж группы с очень большой вероятностью являются единицами отбора в эволюции — особенно в контексте культурных процессов, обеспечивающих внутригрупповую конформность и межгрупповые различия, то это могло бы помочь нам объяснить, почему у людей, и только у людей, возникли системы речевой коммуникации, которые действуют только среди тех, кто вырос в той же самой культурной группе, а не всех представителей их вида, и тем более других животных.

Наконец, давайте вернемся к коммуникативному намерению, как его понимал Грайс. Выше мы видели, что оно может быть понято только в контексте различных видов взаимных ожиданий и взаимопонимания между участниками коммуникации, в частности, когда все знают, что все ожидают друг от друга стремления к сотрудничеству и желания принести пользу, и когда все знают, что каждого волнует его репутация. Но процессом управляют не только ожидания, но и настоящие социальные нормы. Одна важная функция грайсовского коммуникативного намерения — помимо того, что коммуникант сообщает реципиенту, что ему от него что-то нужно — заключается в том, что оно фактически делает все общедоступным; у некоторых теоретиков это называется «полностью открытый». Это значит, что нормы действуют, и уклониться от их исполнения нельзя. Но если мы как-то сможем скрыть что-либо от окружающих, не выражая им свое коммуникативное намерение, то нормы перестанут действовать. Вспомните опять наш пример из третьей главы, связанный со скрытым авторством. Случай/когда я ставлю свой бокал на какое-нибудь видное место, в надежде, что хозяйка увидит его и наполнит, но (из соображений вежливости), делаю это так, чтобы она не знала, что это сделал я, и поэтому не считала, что это — мое открытое требование, не регулируется никакими нормами. Даже если хозяйка увидит мой пустой бокал, и даже если я замечу, что она его увидела (и даже если она смотрит в зеркало и замечает, что я заметил, что она его увидела), нормы не будут действовать. Но если я открыто подам ей знак, показав ей пустой бокал, в большинстве случаев это включит норму. Мы оба знаем, что она видела пустой бокал, и, скорее всего, на основе того, что бокал был ей показан, пришла к выводу, что мне нужно, чтобы бокал наполнили — и теперь ей надо что-то делать с этим или притвориться, что она не видела моего действия. Или представьте себе похожий пример. Я и моя коллега знаем, что каждый день в 5:30 ей надо встречать своего ребенка. И вот, незадолго до наступления этого момента, мы разговариваем в коридоре. Иногда она украдкой смотрит на часы. Я это вижу. Если я считаю, что это делается не демонстративно, я могу продолжить разговор и не обращать на это никакого внимания. Но если она открыто смотрит на часы и хочет, чтобы мы оба это заметили, я уже не могу не обращать на это внимания, и мне надо будет что-то в связи с этим предпринять.

Таким образом, главная функция грайсовского коммуникативного намерения заключается в том, чтобы сделать мой коммуникативный акт явным для окружающих, потому что тогда начнут действовать все нормы. Если я обращаюсь к вам, и если вы поняли, что я к вам обращаюсь, вы должны будете начать со мной общаться. Если я не обращаюсь к вам, а просто надеюсь, что вы что-то заметите и поступите определенным образом, вы не будете обязаны взаимодействовать со мной. Если вы вступили со мной в контакт, и я открыто попросил вас об услуге или сообщил вам о чем-либо, тогда вам придется выполнить мою просьбу или принять мое сообщение — или объяснить, почему вы не можете это сделать. Конечно, вы можете притвориться, что вы не понимаете мое сообщение, но, когда станет отчетливо понятно, что вы меня поняли, начнет работать норма полезности. Другая, более положительная сторона этого заключается в том, что, когда что-то становится явным, оно в равной степени оказывается связанным с моей хорошей репутацией. Так, когда я обращаюсь к вам, и вы принимаете это обращение, вы подтверждаете, что играете в ту же игру, что и я. Когда я прошу вас оказать мне услугу, и вы это делаете, укрепляется ваша репутация. И, следовательно, делая коммуникативный акт явным, грайсовское коммуникативное намерение организовывает человеческое общение таким образом, что все социальные нормы и связанные с ними санкции вступают в силу. Каждому, кто сомневается в существовании сложностей, которые могут возникнуть в результате такой открыто выраженной коммуникации, нужно только представить себе невообразимые хитросплетения, возникающие из-за требований соблюдать вежливость в кооперативной коммуникации (наир., см. Brown, Levinson 1978).