Чтение онлайн

Второй из основных результатов заключался в следующем. У высказываний не было настоящей грамматической структуры, и они были в основном очень короткими: 67 процентов — одноэлементными, 20 процентов — двухэлементными, 13 — состоящими более чем из двух элементов. Поскольку в рамках исследованного периода времени анализировались все высказывания, стало очевидно, что среди них было много «несвязанных» сочетаний «unrelated combinations»), которые были бессмысленны — например, DRINK GUM ‘ПИТЬ ЖВАЧКА’ или CLOTHES EAT ‘ОДЕЖДА ЕСТЬ’ При этом были и другие последовательности, которые, по всей видимости, реализовывали семантические отношения, характерные для просьб маленьких детей, например, «действие + объект» (EAT CHEESE ‘ЕСТЬ СЫР’), «действие + место» (TICKLE there (point) ‘ЩЕКОТАТЬ там (указательный жест)’), и так далее. Возможно, в этих последовательностях шимпанзе просто обозначали две разных составляющих единой ситуации просьбы, эксплицитно не связывая их друг с другом. Но было бы разумно предположить, как в случае с маленькими детьми, что обезьяны указывают на несколько аспектов ситуации и, тем самым, способны к передаче более богатых значений, нежели те, которые могли бы быть переданы с помощью отдельного жеста. Таким образом, нам следует исходить из наличия у человекообразных хотя бы минимальных способностей к грамматическому структурированию, которые являются первыми проблесками на пути к человеческому синтаксису. Тем не менее, нигде в рамках обсуждаемых данных не было найдено высказываний, в которых порядок жестов или любое другое синтаксическое средство реально маркировали бы какое бы то ни было систематическое различие в значении или какую-либо конкретную синтаксическую роль в высказывании в целом. Это являлось бы критерием, который большинство лингвистов сочли бы достаточным для полноценной грамматической структуры. Если EAT CHEESE ‘ЕСТЬ СЫР’ ничем не отличается от CHEESE EAT ‘СЫР ЕСТЬ’, то порядок слов не используется как существенное синтаксическое средство[20].

В другом важном, основанном на количественных данных исследовании жестовых последовательностей у человекообразных, которых обучали языку (language-trained apes), Гринфилд и Сэвидж-Рум-бо (Greenfield, Savage-Rumbaugh 1990) изучили данные, собранные в результате 5 месяцев ежедневных наблюдений за бонобо по имени Канзи, которому в то время было 5 лет. Полностью корпус состоял из 13 691 высказывания, из которых 1422 (10,4 %) являлись последовательностями, включавшими в себя либо 2 лексиграммы (с панели, на которой располагался выдуманный набор лексиграмм-символов), либо лексиграмму и жест. За исключением коммуникативных актов, интерпретация которых была неясной (по причине отсутствия второго наблюдателя, который мог бы делать контекстные заметки), и ответов на тестовые вопросы, итоговый корпус последовательностей включал в себя 723 двухэлементных высказываний (более длинные высказывания были исключены из рассмотрения, поэтому их структура неизвестна). Порядка 5 % данных были проверены на уровень согласованности наблюдателей между собой, который оказался весьма высоким.

Как и в работе Риваса, количество просьб было чрезвычайно велико, порядка 96 % всех двухэлементных высказываний (функция остальных 4 % осталась невыясненной). Аналогично данным Риваса, почти все просьбы, связанные с выполнением каких-либо действий, были конкретными, состоящими из двух элементов: кусать, догонять, нести, хватать, прятаться, обнимать, шлепать, щекотать, прятать что-либо (в игре). Как и Ривас, Гринфилд и Сэвэдж-Румбо обнаружили, что почти четверть коммуникативной продукции Канзи не обладала выраженной структурой и классифицировалась как «смешанная», «бессвязная» или же как «соположенные действия, объекты или локусы» (conjoined actions, entities, or locations). Более одной трети двухэлементных последовательностей состояло из указательных жестов и называния объектов. Что более интересно, почти 50 % высказываний были классифицированы как представляющие два элемента из трехэлементных групп «агенс-действие-объект», или же как объект плюс атрибут или локус. (Отметим, что надежность этой классификации не была проверена.) Большая часть этих последних представляла собой последовательность лексиграммы и жеста (в основном, были представлены указательные жесты или родственные им жесты, указывающие направление). Порядок, который предпочитал Канзи (не являвшийся отражением поведения его воспитателей), был таков: сначала обозначить лексиграмму, а затем сделать жест — например, KEEP-AWAY that (gesture) ‘СПРЯЧЬ это (жест)’ или JUICE you (gesture) ‘СОК ты (жест)’ Такой порядок значений очень похож на высказывания Уошо и ее «семьи», в которых на первое место ставились желаемые объект или действие, а затем следовал некий побуждающий жест. В последовательностях типа «лексиграмма-лексиграмма» не было выявлено выраженных предпочтений порядка элементов. Из семи слов, обозначающих действия, которые использовались в таких последовательностях, пять использовалось с определенным предпочтительным порядком: два — перед словами, обозначающими объект внимания, три — после таких слов. Заметим при этом, что даже там, где предпочтения по порядку слов были выражены, смысл высказывания из-за изменения порядка не менялся.

Что интересно, Канзи продемонстрировал впечатляющую способность к усвоению множества типов предложений английского языка, используемых в качестве просьб (его воспитатели обычно говорили с ним по-английски параллельно с использованием жестов и лексиграмм). Это включает в себя способность понять, что различный порядок лексиграмм в высказываниях обозначает просьбы, касающиеся различных вещей (все тестирование проводилось в ключе реакций Канзи на просьбы; Savage-Rumbaugh et al. 1993). Однако, оказывается, что некоторые животные, не относящиеся к приматам, такие, как дельфины и попугаи (Herman 2005; Pepperberg 2000), также демонстрируют способность к опознанию корреляций между порядком знаков и определенными видами запрашиваемых действий; тем самым, способность придавать значимость паттернам порядка в выученных жестах свойственна не только человекообразным. Ни у одного из этих видов животных нет соответствующей способности использовать порядок жестов при порождении коммуникативных актов, и, таким образом, их возможности понимания могут быть основаны на многих других видах когнитивных и/или учебных навыков, некоторые из которых имеют мало общего с коммуникацией как таковой.

Коммуникативные способности этих «говорящих» обезьян поистине удивительны в том смысле, что они научаются новым коммуникативным жестам и знакам и эффективно используют их с представителями другого биологического вида, и являют собой наиболее чистый и поразительный пример коммуникативной гибкости из когда-либо описанных. Возможно, они даже пользуются последовательностями для более совершенной коммуникации, чем при использовании только одноэлементных коммуникативных актов — т. е., обладают очень простой разновидностью грамматики. Это может говорить о том, что эти виды обезьян, фактически, обладают способностью к синтаксическому анализу — а именно, разложению смысловой ситуации (conceptual situation) на две различные составляющие, такие, как событие и его участник, что не слишком отличается от механизма грамматического анализа у человека. Возможно, что это различение событий и их участников происходит из умения подражать, которое более наглядно проявляется у обезьян, выращенных в неволе, чем у диких обезьян, и все же при этом лучше развито у детей (см. Tomasello 1996). В рамках этой способности категории событий формируются как результат решения о том, что я хочу сделать «такое же» действие, какое я видел только что (т. е. подражание = то же действие, другой участник события). Однако, с позиции синтаксической структуры, задаваемой более строго, можно утверждать, что это отнюдь не так. Ни в одном из двух систематичных количественных исследований, описанных выше, не приводится доказательств наличия грамматической структуры в том смысле, что различные порядки знаков или других единиц в высказывании выполняют функцию маркирования ролей участников или изменения каким-либо образом смысла «сказанного»[21].

Простое объяснение того, почему «говорящие» обезьяны не пользуются синтаксическими средствами в коммуникации с людьми (несмотря на способность к пониманию высказываний с противоположным порядком знаков, когда с ними взаимодействуют путем устной или жестовой речи), состоит в том, что вся их коммуникация направлена на обеспечение функции просьбы. Направленность исключительно на просьбы в текущей ситуации «здесь-и-сейчас» означает, что у обезьян при производстве жестов или жестовых знаков практически отсутствует функциональный запрос (functional demand) на синтаксическое маркирование ролей различных участников в данном событии (syntactic marking); на более точную идентификацию этих участников (например, посредством именных групп — noun phrases); на обозначение времени события (временными показателями — tense markers); на маркирование топика (показателями топика — topic markers); на обозначение типа речевого акта (интонацией или особыми конструкциями — special constructions); наконец, на выполнение всего остального, что мы чуть позже назовем «серьезным» синтаксисом в грамматике информирования. Тем самым, они создали в этих нестандартных для биологического вида условиях разновидность грамматики просьбы, весьма хорошо адаптированной именно к их коммуникативным потребностям: обычно они показывают, чего хотят, с помощью одного знака, за которым следует некое обозначение человека, который должен это сделать, объекта, над которым должно быть произведено желаемое действие, или какого-либо произвольного маркера просьбы как стимул для человека — адресата просьбы.

6.1.3. Использование глухими детьми «домашних» систем жестовой коммуникации

Гринфилд и Сэвэдж-Румбо (1990) утверждают, что то, на что Канзи способен с помощью жестов и лексиграмм, сравнимо с тем, что делают глухие дети, растущие без представлений о какой-либо конвенционализированной языковой модели, поскольку их родители приняли решение не обучать их конвенциональному жестовому языку (Goldin-Meadow 2003b). У таких детей во взаимодействии с окружающими их взрослыми формируется способ коммуникации, основанный на сочетании указательного жеста (и других дейктических жестов) и пантомимы. Некоторым пантомимическим проявлениям дети научаются от своих родителей, но многие они изобретают сами (что, любопытным образом, не очень возможно в звучащем языке, основанном исключительно на произвольных знаках), но все они должны быть иконичными, чтобы люди вне семьи также могли их усвоить. Многожестовые высказывания (multisign utterances), которые дети наблюдают у взрослых, во многом являются редуцированными, в основном поскольку родители говорят, при этом жестикулируя, и довольно часто, для выполнения определенных функций, речь вытесняет жесты. Тем не менее, дети в итоге приходят к многожестовым высказываниям, в которых присутствует хотя бы какая-то грамматическая структура — явно в большей степени, нежели у их родителей и, как мы утверждаем здесь, в большей степени, чем у «говорящих» обезьян.

Поскольку мы начали с жестов человекообразных и их грамматики просьбы, первое, что необходимо заметить — это то, что большая часть речи этих детей состоит из комментариев к происходящему вокруг, которые информируют окружающих о том, что им, возможно, интересно и что им хочется узнать — включая повествования о том, что удалено от момента «здесь-и-сейчас». Из-за того, что никакие данные о точном процентном соотношении разных видов высказываний не публиковались, приведем результаты одной систематической записи всех высказываний выборки из 10 таких детей от 1 до 4 лет, сделанной во время их игры (продолжительностью от 30 до 60 минут). Примерно одна треть многожестовых высказываний детей, по-види-мому, представляла собой простые комментарии (не просьбы), относящиеся к действиям, связанным с перемещением объектов или людей (например, «двигать» или «приходить»), еще четверть относилась к изменению объектов (например, «крутить» или «ломать»), многие другие были связаны с перемещением объектов (например, «нести»), и только минимальное число высказываний было связано с игрой или выполнением конкретных действий (Goldin-Meadow, Mylander 1984). Этот набор заметно отличается от предпочтений обучавшихся языку человекообразных, а именно требований поиграть с ними и поучаствовать в конкретных «парных» видах деятельности, таких, как салки и объятия. Таблица 6.1 отчетливо показывает отсутствие пересечения между действиями, о которых «говорят» человекообразные и дети, пользующиеся «домашними» жестами. Из почти 100 слов, обозначающих действия, только два («есть» и «идти») используются представителями обоих видов. Правдоподобное объяснение такой разницы состоит в том, что в использовании коммуникативных средств они преследуют разные социальные цели.

Тем не менее, дело обстоит так, что высказывания этих детей сравнительно коротки. Большинство из них состоит только из одного жеста. Примерно 85 % их многоэлементных высказываний содержат только один иконический знак, обычно в сочетании с указательным жестом, со средним количеством от 1 до 1,4 жестов на высказывание у всех детей, кроме одного (включая указательный жест); этот показатель очень мало изменяется на протяжении нескольких лет наблюдения. Goldin-Meadow (2003b) приводит данные о том, что в основе этой сравнительно бедной речевой продукции лежит нечто, что она называет «предикатными рамками» (predicate frames), поскольку в отдельных случаях дети четко указывают на объекты, играющие различные роли в данном действии или событии; например, иконическим жестом, обозначающим действие «резать», один и тот же ребенок в разных ситуациях может обозначить резчика, или некий объект, который режут, или орудие, которым пользуются для разрезания. Это представляется нам особенно четким доказательством того, что в данном случае можно говорить об очень развитой способности вычленять участников событий, которая, возможно, основана на мощных возможностях человека в области имитации действий или даже имитации смены ролей (role reversal); еще раз повторю, имитация = то же действие, другой участник события).

Таблица 6.1

Жесты-действия, применяемые детьми, пользующимися «домашними» системами жестовой коммуникации (Goldin-Meadow, Mylander 1984), человекообразными обезьянами и представителями обеих этих групп (количество показавших тот или иной жест — из общего числа 6 в каждой группе — указано в круглых скобках)[22]. (Спасибо Эстебану Ривасу за помощь в составлении списка по шимпанзе.)

NB: Классификация жестов человекообразных обезьян Сделана автором и сотрудниками, а не дана по работе Rivas 2005.

Дети, пользующиеся так называемыми «домашними» системами жестовой коммуникации, способны к простому структурированию своих высказываний. Что более важно, они иногда применяют средство, весьма распространенное в конвенциональных знаковых языках, для указания «пациенса» действия: а именно, во время выполнения иконического жеста, обозначающего действие, они перемещают Руку(-и) в направлении объекта этого действия. Так они иконически отображают процесс воздействия, чтобы маркировать пациенс. Неясно, как часто это средство используется; в описании Goldin-Meadow (2003b: 111) говорится лишь, что «периодически дети ориентируют свои жесты в направлении определенных объектов в комнате». Пользователи конвенциональных жестовых языков, разумеется, делают подобные вещи в обязательном порядке, и в гораздо больших объемах, и для выполнения различных функций (Padden 1983). Что касается порядка жестов, то только у некоторых детей он устойчив и обычно состоит из жеста, указывающего на объект действия, на первом месте и иконического жеста, обозначающего само это действие. Единственный ребенок, который порождал достаточно большое для статистического анализа количество переходных действий, довольно последовательно располагал пациенсы после жестов-действий. Эта схема полностью противоположна той, которую предпочитают «говорящие» обезьяны. При этом имеется мало свидетельств в пользу того, что различные порядки знаков в высказывании выражают различные и противопоставленные значения. Есть и другое возможное проявление грамматической структуры (систематически изученное только на одном ребенке): когда данный иконический знак используется по-разному для обозначения объекта и действия. Например, объект «расческа» передается знаком в более сокращенном виде по сравнению с действием «расчесывать». Хотя такие случаи редки, тем не менее, возможно, что это шаг в сторону возникновения частей речи — существительного и глагола (Goldin-Meadow 2003b: 130).