Чтение онлайн

Конечно, референт коммуникативного действия, осуществляемого в виде изобразительного жеста, является гораздо более конкретным, чем в случае с указательным жестом. Так, в отсутствие контекста, если я укажу на пробегающего мимо кролика, референтом моего жеста может быть что угодно. Если же я изображу или бег, или самого кролика, то, хотя значение моего жеста все равно будет очень трудно определить в отсутствие у нас с реципиентом совместных знаний, круг явлений, к которым мог отсылать этот жест, немного сузится. С помощью указательного жеста я могу обозначить кролика, который на данный момент не виден, только при очень специфических обстоятельствах; но, основываясь на том же намерении, я запросто могу изобразить кролика с помощью пантомимы. Как было отмечено в главе 3, изобразительные жесты, как правило, используются в двух основных случаях: (1) чтобы обозначить действие и (2) чтобы обозначить объект, который ассоциируется с изображенным действием (или, что случается реже, объект может быть изображен при помощи статической позы). Тогда мы можем постулировать, что элементы языка, которые можно соотнести с изобразительными жестами — это слова, у которых есть конкретный референт, такие, как глаголы (изначально служащие для обозначения действий) и существительные (изначально служащие для обозначения предметов). Практически все согласны с тем, что глаголы и существительные являются базовыми типами полнозначных слов в языке, поскольку эти два класса слов, судя по всему, являются универсальными, и при этом можно показать, что большинство остальных типов слов, встречающихся в различных конкретных языках, исторически восходят к существительным и глаголам (или еще указательным местоимениям; Heine, Kuteva 2002). Таким образом, наша гипотеза заключается в том, что изначально люди использовали некоторые вокализации в соответствии со смыслом своих действий, когда они изображали какое-нибудь действие или предмет. Эти вокализации стали условными, когда другие выучили их путем социального научения и конвенционализации, и после этого изображать что-либо стало не обязательно; к тому же, у вокализаций есть несколько преимуществ, перечисленных выше: например, они освобождают руки, делают возможным общение на больших расстояниях, делают сообщения публичными, и так далее.

Что касается нашей квазиэволюционной истории, то мы могли бы вернуться к человекообразным обезьянам с их жестами привлечения внимания и интенциональными движениями, потом перейти к людям, которые используют указательные жесты и пантомиму в качестве естественных коммуникативных актов (основанных на новых навыках и стремлении к разделению намерений), и закончить на том этапе, когда люди начинают использовать коммуникативные конвенции, чтобы направить внимание реципиента (указательные местоимения) или заставить его вообразить задуманные коммуникантом референты (полнозначные слова, такие, как существительные, глаголы и их производные).

Эти две цепочки соответствия просто отражают, что при помощи основанных на реальных действиях жестов люди могут естественным образом направить куда-то внимание окружающих только двумя способами: мы можем направлять зрительное внимание других в пространстве (как это обозначено в верхнем ряду) или мы можем сделать что-то, чтобы вызвать в их воображении отсутствующие объекты и события (как в нижнем ряду). Языковые конвенции просто предоставляют нам более специфические способы для того же самого, в меньшей степени зависящие от конкретной ситуации и в большей степени — от того, есть ли у нас с вами общая история социального научения.

Здесь мы совсем не хотим задаваться вопросом, когда именно в ходе эволюции человека возникли определенные явления; скорее, мы предпочитаем остановиться на простом упорядочивании событий. Однако один дополнительный факт, касающийся способностей человека в акустико-артикуляционной области, особенно важен. В недавних генетических исследованиях было открыто, что у современных людей один из ключевых генов, ответственных за артикуляцию человеческой речи (ген FOXP2) закрепился в человеческой популяции не более 150 000 лет назад (Enard et al. 2002). Трудно представить себе Другую функцию, помимо членораздельной речи, используемой в современных языках, для обеспечения которой понадобился бы такой тончайший двигательный контроль, ставший возможным благодаря этому гену. И, таким образом, можно определить, что тот этап человеческой эволюции, на котором хорошая артикуляция, предположительно облегчившая использование языка в голосовой модальности, получила преимущество в естественном отборе, начался совсем недавно, примерно 150 000 лет назад. Нас не сильно интересует конкретная хронология всего этого процесса. На данный момент для нас просто важно, что эти генетические данные обеспечивают дополнительное доказательство того, что голосовая модальность стала ведущей для человеческого общения только на очень поздних этапах эволюции.

5.3.3. Выводы

Главная мысль этого раздела достаточно проста: резкий переход к конвенциональной коммуникации был бы невозможен. Когда мы приезжаем в другую страну, язык которой очень сильно отличается от нашего собственного, мы можем очень многого добиться при помощи «естественных» коммуникативных действий, а именно, указательного жеста и пантомимы. Особенно они могут быть полезны в случае, когда мы находимся в ситуации совместной деятельности, например, вместе перевозим что-либо, или когда наша деятельность является хорошо регламентированной, и у нас есть совместные знания, как, например, это происходит при общении в магазине или на железнодорожной станции. Однако мы практически не передаем никакой информации при помощи голоса, разве что выражаем некоторые эмоциональные реакции на происходящее, и, как правило, мы практически никогда не выдумываем новые коммуникативные конвенции. Теоретически, у нас с нашими иностранными друзьями могут возникнуть новые произвольные коммуникативные конвенции, и даже в голосовой модальности, но только в том случае, если этому предшествовал какой-то переходный период, когда эти произвольно выбранные средства коммуникации использовались совместно с другими средствами, более осмысленными по своей природе, и были избыточны по отношению к ним. Или, если бы прошло достаточно времени, произвольные коммуникативные конвенции могли бы, вероятно, возникнуть у людей, говорящих на разных языках, имплицитно, посредством ряда преобразований: сначала жест использовался бы его создателями в связи с его естественным значением, а те, кто выучил этот жест позднее, стали бы использовать его, не понимая, на чем он основан (как правило, из-за отсутствия совместных знаний). На самом деле, не существует никаких других возможностей возникновения коммуникативных конвенций; помимо этих двух, и в обоих случаях предполагается существование переходного этапа, включающего естественную коммуникацию.

Итак, наш главный итог заключается в том, что мы можем описать эволюционную последовательность, в которой мы переходим от (1) совместных действий к (2) основанной на действиях «естественной» кооперативной коммуникации, которая сначала протекает в контексте совместной деятельности, а затем и вне ее, и, наконец, к (3) конвенциональной коммуникации, причем последний переход, возможно, происходит за счет того, что некоторые формы естественной коммуникации, появившиеся на двух предыдущих этапах, начали становиться конвенциональными (и поэтому отчасти произвольно выбираемыми) и также обеспечили фундамент для построения голосовых конвенций, выбираемых совершенно произвольно.

5.4. Заключение

Если рассматривать описываемую здесь проблему с самых общих позиций, можно охарактеризовать большинство видов социального поведения животных как кооперацию, поскольку можно даже сказать, что стадные животные сотрудничают друг с другом, раз они держатся вместе и тем самым отбивают у хищников желание на них нападать. Однако сотрудничество, протекающее среди людей, является уникальным по своим характеристикам, которые наиболее ярко проявляются в существовании разных социальных институтов, от брака до денег и правительств. Они существуют потому и только потому, что в человеческих сообществах есть коллективные обычаи и убеждения (Searle 1995). Когнитивным фундаментом этих особых типов совместной деятельности являются различные навыки и мотивы разделения намерений (shared intentionality) (Tomasello, Rakoczy 2003). Таким образом, наше предположение заключается в том, что кооперативная структура человеческой коммуникации является не случайным или отдельным свойством человеческого вида, а скорее еще одним проявлением крайне выраженного у людей стремления к сотрудничеству. Но пока еще далеко не ясно, каким образом это так сложилось.

Наша умозрительная история была сложной. Графически она представлена на рис. 5.1, от жестикуляции у обезьян до речевых конвенций у людей. Если кратко ее резюмировать, у современных человекообразных обезьян, которые служат в нашей модели отправной точкой для дальнейшей эволюции, уже есть многое из того, что необходимо для человеческой кооперативной коммуникации. Они могут выражать окружающим свои требования с помощью жестов, причем подстраивают жестикуляцию под конкретную ситуацию. Они способны понимать целенаправленное действие и пытаются понять стоящий за ним мотив, используя практическое мышление. Они могут направлять куда-то внимание окружающих для реализации своих социальных намерений. В определенных ситуациях у них появляется мотив помощи окружающим. Они участвуют в сложных групповых видах деятельности. Однако, похоже, что у них нет навыков и мотивов разделения намерений, и поэтому их взаимодействие не является в полной мере кооперативным и интеллектуально нагруженным, поскольку реципиент не пытается определить связь референциального акта коммуниканта с его социальным намерением, и поэтому коммуникант не выражает прямо свое коммуникативное намерение, и нет никаких совместных знаний, также как и взаимных ожиданий или норм, регулирующих весь процесс.

Рис. 5.1. Эволюционные основы кооперативной коммуникации человека

Способность и стремление человека к совместным намерениям изначально возникли в рамках взаимовыгодной совместной деятельности у существ, которых мы назвали просто Homo (вторая колонка на рис. 5.1). Но взаимовыгодная совместная деятельность не могла возникнуть до тех пор, пока люди сначала не стали более терпимыми друг к другу и не начали более щедро делиться друг с другом плодами коллективных занятий (например, мясом жертвы, убитой на групповой охоте), после чего у них развилась новая когнитивная способность: рекурсивное «считывание мыслей». Благодаря этому новому, критически важному компоненту, возникли совместные цели, которые повлекли за собой возникновение рамок совместного внимания, относящихся к совместным целям, которые выступили в роли общего смыслового основания, сделавшего осмысленными указательные жесты и другие коммуникативные действия. В ситуации взаимовыгодного сотрудничества, направленного на достижение совместной цели, могла начать активно развиваться склонность просить о помощи и предлагать свою помощь взамен, поскольку если я помогу своему партнеру, это будет полезно мне самому. Затем такое стремление помогать другим могло распространиться на другие ситуации, основанные на непрямом взаимном обмене, благодаря чему появился второй мотив, связанный с сотрудничеством: предлагать другим помощь в виде полезной для них информации, чтобы укрепить свою репутацию — и это стало характерным для существ, которых мы назвали ранние Sapiens (третья колонка на рис. 5.1). Взаимное ожидание сотрудничества и возникшие на его основе коммуникативные намерения (по Грайсу), благодаря которым коммуникативные действия стали публичными, были обусловлены сочетанием способности к рекурсивному «считыванию намерений» и этих двух кооперативных потребностей — просить и предлагать помощь и информацию. Третий главный мотив, делиться с окружающими своими взглядами на мир, скорее всего, возник на совершенно другой основе, включающей такие мотивы, как быть похожим на членов своей группы и быть любимым ими. Существо, у которого он впервые появился, мы назовем поздний Sapiens. Этот мотив, в сочетании с обоюдными ожиданиями, привел к появлению норм, которые начали регулировать многие виды человеческой деятельности, и в том числе кооперативную коммуникацию.

С точки зрения такого пути эволюционного развития, жесты привлечения внимания, характерные для человекообразных обезьян, преобразовались в указательные жесты, характерные для людей (нижний ряд на рис. 5.1). После завершения этого первого шага, интенциональные движения, характерные для обезьян, могли превратиться в изобразительные жесты, характерные для людей. При условии, что эти жесты воспринимались в качестве коммуникативных, для чего необходимо понимание грайсовского коммуникативного намерения, изобразительные жесты стали использоваться в ситуациях, когда совместные знания или рамки совместного внимания участников коммуникации были таковы, что делали общение при помощи указательных жестов трудноосуществимым. Затем незнакомые с изначальным смыслом изобразительного жеста, но увидевшие его коммуникативный эффект люди начинали использовать его для достижения того же самого эффекта, но уже в отрыве от его изначального контекста. С течением времени произошел некоторый «сдвиг к произвольности» в выборе коммуникативных средств, который затем привел к возникновению общего случая коммуникативных конвенций. Переход в голосовую модальность, возможно, был осуществлен под действием многих причин, одна из которых могла заключаться в том, что голосовая коммуникация с большей легкостью делает сообщение публичным. Но для этого перехода был необходим своего рода временный мост в виде осмысленных по своей природе, основанных па конкретных действиях жестов. «Произвольные» коммуникативные конвенции не могли бы возникнуть, если бы они в определенном смысле не «стояли на плечах» уже осмысленных коммуникативных действий.

6. Грамматика

Представить язык — это представить форму жизни. Л. Витгенштейн, «Философские исследования»

Мы построили наше описание эволюции человеческой кооперативной коммуникации вокруг возникновения трех основных задействованных в ней мотивов: просьбы (request), информирования (informing), разделения = приобщения (sharing). Мы также остановились па некоторых процессах, в результате которых от природы осмысленные и основанные на действиях жесты, использующиеся для реализации этих мотивов, в какой-то момент превратились в полноценные коммуникативные конвенции — сформированные культурой и выученные. Но на каждом этапе своего эволюционного пути, включая даже спонтанные жесты человекообразных обезьян, человек также использовал последовательности жестов и/или конвенций, чтобы общаться, и мы еще не делали их подробного описания. Нам необходимо такого рода описание, которое в итоге позволило бы объяснить возникновение не Языка (с большой буквы), а 6000 разных человеческих языков с 6000 различными наборами коммуникативных конвенций — включая грамматические конвенции, необходимые для конструирования связных сообщений из многоэлементных высказываний. Конечно, существуют универсалии (как в любой ситуации, когда представители одного вида с помощью одних и тех же когнитивных средств пытаются делать одно и то же), но имеют место и индивидуальные особенности. Более того, тот факт, что у человечества нет единого средства коммуникации, понятного всем особям данного вида, уже является эволюционным новообразованием, которое нуждается в объяснении.