Исторические портреты
Шрифт:
Но Стефан Баторий снова и снова посылал своё воинство на приступ. «Из наряда по граду пять дней били, и во все те пять дней крепкими приступами к городу приступали». Особенно сильный приступ был 2 ноября, когда осадные орудия «стену от Великой реки сбили». Но и этот приступ русские воины отбили, «понуждаемых» королём «гайдуков и ротмистров» огнём из пушек «как мост по льду положили… И так, и того дня спасён был великий град Псков! – завершает свой рассказ автор «Повести». – Видев же сие гордый король, что никаким образом невозможно города взять, повелел ротмистрам и гайдукам от града в станы отойти и наряд отволочь. И так, ноября в 6 день, все литовские ротмистры с гайдуками из ям вышли и наряд из всех туров отволокли».
Король Стефан Баторий перешёл к «тихому облежанию» Пскова, надеясь сломить горожан блокадой и голодом. Но это было явно безнадёжным делом: осаждающие больше терпели лишений от морозов и недостатка продовольствия, чем осаждённые.
Ноябрьские и декабрьские страницы «Дневника» ксёндза Пиотровского заполнены жалобами на бедственное положение королевского войска. «Боже, как жаль тех трудов и денег, которые мы потратили под Псковом!» - восклицает ксендз.
«Войско дошло до положительной нищеты и никогда столько не переносило, как теперь. Продовольствия нет почти никакого, да неоткуда и привезти; сено едва получаем за 20 миль от лагеря. А сколько тут неприятностей и трудностей с перевозкой! Одежды и денег положительно неоткуда взять…»
«За тридцать миль вокруг Пскова нельзя достать провианту. А как настанут Никольские морозы, да навалятся громады снегу, узнает, небойсь, наш жолнер русскую-то войну!…»
«Здесь нам нечего есть; провиант достаём за 30 миль; лошади падают, люди тоже умирают в большом количестве, больных же очень много. Вообще мы не знаем, что будет…»
«Боже, какие наступили страшные морозы! Хаты наши трещат от них; несколько пахотков, свалившихся от холода с лошадей, совсем замёрзли. Один бог знает, что будет дальше; отовсюду на нас беды; голод, болезни, падеж лошадей…»
«Мы заживо погребаем себя в этом лагере, положение наше весьма бедственное; поистине мы достойны рая. Морозы ужасные, неслыханные, голод, недостаток в деньгах, лошади падают, прислуга болеет и умирает; на 100 лошадей в роте 60 больных; но этого разглашать не следует. Венгерцы массами перебегают в город…»
Наёмная армия Стефана Батория, прочувствовав, наконец, что означает «русская война», начала разлагаться. Страницы «Дневника» заполнены записями о раздорах в королевском лагере.
«Между жолнерами сильное волнение; между ротмистрами несогласие: одни хотят ожидать денег и потом двинуться, другие и слова не дают сказать…»
«Немцы не хотят ожидать более и просят уплаты и увольнения…»
«Спорят с жолнерами; им дают письменное королевское обязательство относительно уплаты денег. Жолнеры требуют другого обязательства, говоря, что первое не довольно верно…»
В армии началось массовое дезертирство. В начале декабря большой конный отряд немцев, не получив жалованья, покинул лагерь короля и ушёл домой. «Лучше бы заключить мир», – пишет Пиотровский, и это было желание всего королевского войска, отчаявшегося взять Псков. «Совет за советом, кого бы выбрать в послы для переговоров с русскими. Но советы собираются втихомолку. Все усилия употребляем, кажется, чтобы заключить мир да Домой отправиться…»
Вообще рассуждения о мире, слухи о переговорах с русскими послами стали главной темой «Дневника», особенно после того, как 1 декабря 1581 года король Стефан Баторий уехал в Литву, поручив командование осадной армией гетману Яну Замойскому. И ещё одна тема, к которой ксёндз Пиотровский возвращается постоянно - записи о не прекращающихся русских вылазках.
«Русские сделали вылазку на роту Гнезненского, которая была на аванпостах…»
«Русские ободрились. Сделали вылазку, а всех их было на вылазке около тысячи пехоты и несколько сот конницы. Немцы должны были отступить…»
«Производятся большие вылазки: русские по нескольку тысяч выходят из города; но что же из того? Они на шаг не выходят из-под прикрытия своих орудий…»
Воевода Иван Шуйский, таким образом, проводил активную оборону города, предпринимал постоянные вылазки, нанося противнику значительные потери. Продолжались и обстрелы польского лагеря дальнобойными орудиями. Ксёндз Пиотровский записывал в своём дневнике: «После утреннего богослужения пушечное ядро, пущенное из города, упало почти у самой палатки, где мы молились, перед королевским шатром, чего ещё не случалось до сих пор…»
Последнюю и самую большую вылазку псковичи сделали 4 января 1582 года, в ней участвовало несколько тысяч конных и пеших воинов. Множество жолнеров и гайдуков, более восьмидесяти «добре славных именитых панов» были убиты, захвачено много «языков нарочитых» и богатейшая добыча. «Великой вылазкой» назвал эту операцию русский автор «Повести» и добавил: «Сия же конечная вылазка была. Всех же тех вылазок из града сорок шесть; приступов же было литовских крепких ко граду Пскову тридцать один». Такова боевая статистика псковской обороны!
Актом отчаяния явилась попытка гетмана Яна Замойского вероломно убить главного руководителя псковской обороны воеводу Ивана Петровича Шуйского. 9 января из литовского лагеря в город пришёл «русский полоняник» и принёс Ивану Шуйскому «велик ларец». От имени «королевского дворянина» Гансумелера в сопроводительной грамоте было написано, что тот собирается перебежать в Псков и посылает «казну», «и ты бы, государь, князь Иван Петрович, тот мой ларец у полоняника взял и казну один посмотрел, а иным бы не давал смотреть». На самом деле в ларце была не казна, а «адская машина» с большим пороховым зарядом.
Однако вражеская хитрость была разгадана. Воевода велел «добыть таких мастеров, которые ларцы отпирают, и далеко из воеводской своей избы вынести, и отомкнуть, всячески бережась». В ларце оказались «двадцать четыре самопала, занаряженных на все четыре стороны, на верх же взсыпано с пуд зелья», с хитроумным «самопальным замком», который должен был «запалить» пороховой заряд, как только приоткроют крышку.
«Такое было канцлерово умышление и подручных его лукавый совет над государевым, царя и великого князя боярином и воеводою, князем Иваном Петровичем Шуйским, за его праведную государеву службу и за его непобедимое воеводство, и за его благоразумный разум в государевых делах против государевых недругов и всех королевских умышлений, и всего литовского войска гордости».
В этих словах автора «Повести» – обобщённая военная характеристика боярина и воеводы Ивана Петровича Шуйского, признание его выдающихся ратных заслуг…
А через неделю в Псков приехал «великого князя сын боярский Александр, именуемый Хрущов», и сообщил, что в Запольском Яме, местечке неподалёку от города, «государевы послы по государевы приказу с королевскими послами мир учинили». Военные действия прекратились.
Но не этот день автор «Повести» считает концом обороны Пскова, а 4 февраля 1582 года, когда последние литовские отряды ушли из-под города и псковичи открыли, наконец, городские ворота, которые были на запоре пять долгих месяцев осады…