Чтение онлайн

Прервём на время повествование поручика Маскевича, чтобы рассмотреть вопрос, представляющий большой интерес для истории Смоленской обороны — об общей численности армии, приведённой королём Сигизмундом III под стены города.

Список воинских частей и отрядов, приложенный к «Дневнику похода польского короля на Московское государство», в общем подтверждает данные Маскевича о численности королевского войска в сентябре 1609 года: в нём было двенадцать тысяч пятьсот человек, в том числе семь тысяч конницы и четыре тысячи семьсот пехоты. Кавалерия насчитывала тысячу шестьсот пятьдесят девяти казаков, три тысячи пятигорцев, конных рейтар, литовских татар и волонтёров, две тысячи пятьдесят польских гусар (тяжёлая конница), тысячу пятьдесят всадников в «квартных ротах»; пехота — три тысячи пятьсот польских и литовских солдат, тысячу сто тридцать немецких наёмников. Но в это перечисление не входили запорожские казаки, которых было примерно десять тысяч. Таким образом, общая численность королевской армии превышала двадцать две тысячи человек, что обеспечивало четырёхкратный перевес над осаждёнными. Такое соотношение сил, по канонам тогдашнего военного искусства, вполне обеспечивало успешнее подавление сопротивления крепости.

Но здесь следует обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство: пехота, которая являлась главной ударной силой при взятии крепостей, составляла не более сорока процентов польской армии, мало было и артиллерии — всего тридцать пушек, из которых только четыре тяжёлых осадных орудия. Король рассчитывал взять (Смоленск без штурма, одной демонстрацией своего многочисленного, «блистательного и красивого» войска. Это была авантюра, за которую Сигизмунд III жестоко поплатился. Его армия надолго застряла под стенами Смоленска, проиграв войну стратегически.

Это фактически признавал и гетман Жолкевский в своих записках: «Сперва мы посылали письма, желая их склонить к сдаче замка; но это было напрасно, по: тому что Михаил Борисович Шеин, тамошний воевода, не хотел входить с нами в переговоры и совещания. Это была правда, что не мало бояр и стрельцов вышло с князем Яковом Барятинским к войску Скопина, И что Барятинский, оставив в Белой несколько сот смоленских стрельцов. С боярами присоединился к войску Скопина под Торжком. Но, несмотря на это, в Смоленске осталось также не малое число стрельцов и бояр. Полагаясь На сию толщину стен, приготовления и военные снаряды, которые были не малы: на триста почти пушек, кроме других орудий; достаточное количество пороха, ядер и множество съестных припасов, осаждённые не хотели входить ни в какие переговоры».

Когда стало ясно, что добровольно Смоленск не сдастся, король приказал гетману Жолкевскому собрать военный совет, на котором «спрашивал мнения всякого, кто только мог понимать что-нибудь, каким образом брать крепости». Увы, никакого реального пути советники не нашли, гетман же предложил королю блокировать Смоленск небольшими силами, а самому двигаться с армией на Москву. Но Сигизмунд III побоялся оставить у себя в тылу сильную крепость; кроме того, речь шла личном престиже короля. Он приказал начинать осадные работы...

Но вернёмся к дневнику поручика Самуила Маскевича, очевидца и непосредственного участника осады города:

«Осаждали Смоленск таким образом: на западной стороне, с проезда от Польши, расположен над Днепром между тремя монастырями довольно обширный и укреплённый лагерь, в котором находился сам король с гетманов; на Днепре ниже монастыря Троицы навели мост, перед лагерем на горе, против крепости, поставили в шанцах между турами три лёгких орудия, которые немало вредили крепости, стреляя через стену; при них было 300 человек полевой пехоты под начальством ротмистров Дорбского и Борпяла. Ещё ближе к крепости в долине, также между турами в шанцах, стояли орудия осадные, из них били до стенам, но сначала без успеха, пока не привезли из Риги пушек большого калибра. От этих орудий немецкая пехота провела к крепости траншеи и посредством их так приблизилась к стене, что оставалось до неё не более 15 сажен. Отсюда она много вредила осаждённым, которые не смели даже показываться из-за стен, и неоднократно подкапывалась под крепость. Всею немецкою пехотою в шанцах начальствовал пан Байер, сверх того там было 500 королевских венгров с Граевским и 200 Мазуров.

С другой стороны, к северу от крепости, за Днепром, на горе стоял лагерь панов Потоцких, в котором было более 2 000 всадников; бдительная стража охранял? этот лагерь. Пред ним, против крепости, за Днепром, на пепелище городского посада, устроены были шанцы литовского маршалка Дорогостайского. У него было 700 человек пехоты и 6 орудий, из них стреляли в крепости через стену; ибо гора, на которой стоит замок, склоняется к Днепру так, что из-за реки можно было пересчитать в крепости все дома. Однажды, среди белого дня, шесть московитян, переправясь чрез Днепр в лодке, пешие осмелились ворваться в шанцы Дорогостайского и, схватив знамя, возвратились в крепость невредимыми.

На восток, вверх по Днепру, при монастыре Святого Духа, расположились казаки; их считалось до 10 000, иногда же более, а иногда менее, смотря по тому, сколько их отправлялось за съестными припасами. Гетманом у них казак был деятельный, по имени Зборовский.

С четвёртой стороны, на полдень, по горам и долинам, стояла сильная стража из королевского стана, бессменно днём и ночью, имея сообщение с стражею казацкою».

Маскевич довольно точно описал диспозицию осадного королевского войска под Смоленском. Добавить к этому описанию можно было бы, пожалуй, только то, что батареи Вайера стояли «в шанцах» и с восточной стороны Смоленска, перед лагерем запорожских казаков, была сосредоточена немецкая и польская пехота для первого приступа.

И ещё два небольших отрывка из записок Маскевича, представляющих интерес для читателей. Первый отрывок — описание самой смоленской крепости, такой, какой она предстала перед глазами офицера-иностранца:

«Крепость лежит на возвышении, к Днепру очень отлогом. Стена крепостная толщиною в 3 сажени, а вышиною в три копья; башен около ней четырёхугольных и круглых 38. В наружной стороне каждой четырёхугольной башни будет сажен 9 или 10, а башня от башни отстоит на 200 сажен. Окружность крепости более мили...»

Второй отрывок — личная характеристика Михаила Борисовича Шеина, особенно интересная потому, что она принадлежала врагу: «Воеводою у них был Шеин, воин храбрый, искусный и в делах рыцарских неусыпный».

Весьма высокую оценку Михаилу Борисовичу Шеину давал и гетман Жолкевский: «Шеин исполнен был мужественным духом и часто вспоминал отважную смерть отца своего, павшего при взятии Сокола в царствование короля Стефана; также часто говаривал перед своими, что намерен защищать Смоленск до последнего дыхания. Может быть, что поводом к этому был мужественный дух его, однако участвовало тут и упорство; ибо не имея надежды на помощь, при таком недостатке в людях и видя ежедневно смерть их, всё ещё упорствовал в своём намерении».

Между этими записями — почти два года героической обороны Смоленска, к рассказу о которой мы и переходим.

Итак, военная хроника осады Смоленска.

Литовский канцлер Лев Сапега подошёл к Смоленску с несколькими хоругвями конницы и ротами пехоты 19 сентября (29 сентября по новому стилю) 1609 года.

Боев на подступах к городу не было: воевода Шеин, сберегая живую силу, увёл своих ратников за крепостные стены, Через два дня к Смоленску пришёл король Сигизмунд III с остальной армией. Интервенты расположились в укреплённых лагерях, замкнули город в кольцо осады и начали готовиться к штурму. Так как тяжёлой осадной артиллерии, чтобы разрушить стены, У короля не было, интервенты планировали неожиданный ночной приступ к Копытинским и Авраамиевским воротам, которые предполагалось взорвать подрывными снарядами — петардами. После того как взрывы петард проломят ворота, сюда по сигналу трубачей должны ворваться отборные немецкие и польские роты. Такой тактический приём успешно использовался в Западной Европе при осадах крепостей, и король надеялся ворваться в Смоленск без длительной бомбардировки и трудоёмких осадных работ.

Однако русский воевода Михаил Шеин знал уязвимые места крепости и заранее принял меры по укреплению воротных башен. Перед ними были поставлены деревянные срубы, наполненные землёй, с узкими проходами, не позволяющими быстро подойти к воротам, даже если сами ворота окажутся взорванными петардами. Но до прямого нападения на ворота дело даже не дошло, сбои в королевском плане штурма начались раньше...

О том, как провалилась попытка ночного штурма, подробно повествует гетман Жолкевский. По его словам, король считал, что «хитрости могут произвести хороший успех», и 24 сентября, «устроив войско в порядок, мы сделали приступ с петардами к двум воротам, пан Байер к Копытинским, но это осталось без успеха, а Новодворский к Авраамиевским. Перед воротами к полю неприятель построил срубы, наподобие изб, так что за сами срубы не было прямого прохода, но должно было обходить кругом подле стены, небольшим тесным закоулком, который мог пройти один человек и провести лошадь. Дошедши до этого сруба, пришлось Новодворскому с петардою идти этим узким закоулком, и то наклоняясь, по причине орудий, находившихся внизу стены. Он прикрепил петарду к первым, другую ко вторым воротам, и выломил те и другие; но так как при этом действии происходил большой треск, частая пальба из пушек и из другого огнестрельного оружия, то мы не знали, произвели ли петарды какое-нибудь действие, ибо невозможно было видеть ворот за упомянутым выше срубом. Поэтому те, кто были впереди, не пошли в тот узкий закоулок, не зная, что там происходило, тем более что условились с Новодворским, чтобы трубачи подали сигнал звуком труб, но трубачи короля, которых Новодворский взял с собою, при всеобщем смятении неизвестно куда девались. Сигнал не был подан войску, таким образом, конница, полагая, что петарды не произвели действия, отступила; так же и королевская пехота, которая была уже у ворот, отступила от них. Это происходило до рассвета...»