Чтение онлайн

– Она не дает никаких координат, телефонных номеров, – Елисеева недоуменно пожала плечами. – Из близких родственников только мать, у которой в прошлом году был сердечный приступ, Людмила не хочет ей ничего сообщать. Мать знает, что она уехала на пять дней, может, на неделю, зачем беспокоить человека?

– А я о чем недавно говорил? – проснулся Голицын. – У Ключевской двоюродная сестра в Сторожевом. Некая Светлана Суровцева. Работает в гостинице. Людмила, кстати, вскользь об этом упомянула, но там сложные семейные отношения, застарелые обиды… В общем, родственники не общаются.

– Ты вроде сказал, Светлана должна подъехать? – нахмурился Пещерник.

– Ага, – согласился Голицын. – Но даже по телефону, когда я все рассказал, она выделывалась. Мол, подъеду, не подъеду… В итоге согласилась заглянуть на огонек, но не раньше трех часов дня. Работы, мол, много.

– Такое бывает, – отмахнулся Аристов. – «Кровная вражда» называется. Как в Шотландии. Или вон у нас на Кавказе. Родственники враждуют, даже не помнят, из-за чего все началось. Моя сестра хронически не переваривала нашего старшего брата. На дух не выносила, уверяла, что не сядет с ним… на одном гектаре. Меня использовали как переводчика. Сами люди как люди, войну прошли, выжили. А все из-за того, что не могли по молодости лет поделить уход за больной бабушкой, друг на дружку перекладывали. В итоге окончательно озверели. Брат умер, так Валентина даже на похороны не приехала. Казалось бы, что теперь делить? Так нет, ненависть даже смертью не исправишь. Так и сказала по телефону: не поеду к этому упырю. О мертвых, дескать, плохо нельзя, но о нем можно…

– Да уж, высокие отношения, – согласился Хижняк.

– Но несколько не по теме, – сказал Светлов. – Людмилу, невзирая на «семейные ценности», могут попытаться увезти, и мы лишимся свидетеля. Пусть пока побудет здесь, а потом мы ее доставим куда скажут. Есть желание убедительно с ней поговорить – и желательно не в ваших мрачных стенах. Благодарю вас, Нина Витальевна, вы лаконично и доступно описали ситуацию. А теперь давайте подробности: что нарыли эксперты, имелись ли следы на местах преступлений, что думаете по поводу личностей преступников – а также как они выявляют «жирных» клиентов. Все, что в головах и на бумаге. Я понятно объясняю? Похищены ценные вещи, в том числе одежда и обувь иностранного производства, которую преступники вряд ли будут носить. Значит, сдадут барыгам – что думаете по этому поводу? Есть ли кандидаты на примете? Арсений, почему все время зеваешь?

– Не доспал, – смутился Голицын. – Сегодня же полночи метались, почти не спали.

– Лучше переесть, чем недоспать, – назидательно сказал Аристов. Хихикнул Шура Хижняк, по-быстрому спрятал глаза. Андрей вздохнул: помощников бог послал, конечно, ценных…

Он всматривался в карту местности, запоминал и отмечал места, где происходили преступления, вглядывался в очертания дороги, подпирающей горную местность. Отыскал водопад, на котором спаслась свидетельница Ключевская. Два преступления из трех произошли на этой дороге, проходящей мимо Сторожевого, Паланги, Меркадии – и далее, с выездом на основную трассу. Дистанция между местами нападения порядка километра. Третье преступление – в глубине скалистой местности, у Музыкального водопада. Там хватало проселочных дорог. Горы и скалы не являлись чем-то монолитным, отвергающим цивилизацию. Соединенные между собой точки формировали треугольник – «треугольник смерти», как он его окрестил. Вряд ли в этом имелся смысл. По приказу Мелентьева усилили патрулирование – в этом тоже не было большого смысла, особенно в светлое время суток. Зацепок не было – кроме той самой свидетельницы, с которой он никак не мог пообщаться. Постоянно что-то мешало. Разговоры с экспертами, с подполковником Мелентьевым – Василий Федорович хотел знать, что удалось выяснить «знаменитому сыщику». На незнакомца косились, шептались за спиной, и это начинало нервировать.

На черной «Волге» примчался бледный товарищ – рослый, убедительный. Товарищ Латынин носил звание майора Комитета государственной безопасности. Новость подкосила человека – выяснив, что она не ложная, Латынин впал в прострацию, шатался по двору бестелесной зыбью, много курил. Придя в себя, заперся с Мелентьевым в его кабинете. Сотрудники милиции прислушивались к происходящим там событиям, беспокоились. Когда беседа завершилась, Василий Федорович был такой же бледный, как его собеседник. Он лично отыскал Светлова, позвал к себе. Майор госбезопасности старательно окуривал помещение, метался, как зверь по клетке. Взял себя в руки, пронзительно уставился на майора. Тот начал чувствовать себя так, словно он был тем преступником, что вспорол живот его сыну.

– То, что вы из Москвы, – хорошо, – помедлив, заявил Латынин трескучим голосом. – Я навел о вас справки, у вас хорошая раскрываемость, товарищ Светлов. Сколько вам нужно времени, чтобы выявить убийц моего сына? Ладно, виноват, признаю, что вы даже не владеете ситуацией. – Чекист умерил пыл. – Не буду кричать, угрожать, прошу как человека, Светлов. Сделай все возможное, чтобы эти нелюди сели за решетку. А я уж постараюсь, чтобы приговор вынесли самый суровый…

– Сделаю все возможное, товарищ Латынин, – учтиво отозвался Светлов. – Примите соболезнования в связи с утратой. Позвольте несколько вопросов?

Андрей перехватил испуганный взгляд Мелентьева: нашел, дескать, у кого спрашивать. Латынин тяжело вздохнул:

– Спрашивай, майор, чего хотел?

– Вы хорошо знаете, как проводил свободное время ваш сын? Вопрос не праздный. Насколько известно, Стас и девушки направлялись не в студенческий лагерь, как сказал вам Стас, а в поселок Взморье, где они собирались провести несколько дней, да еще и гостей ждали.

– Да, я поговорил с уцелевшей девушкой… – у чекиста энергично пульсировала жилка на виске, – поэтому знаю, что произошло. Впервые ее вижу. И не слышал о ее существовании. Да что там говорить – о существовании Анастасии Мельниковой, которую сын называл в кругу друзей своей невестой, я тоже не подозревал… Понятия не имею, как он жил вне дома, чем дышал, что его интересовало в жизни. Комсомолец – хорошо, оценки положительные, общественную нагрузку выполняет – и ладно. Всегда считал, что у Стаса достаточно мозгов, чтобы вести правильную жизнь… Обманул, паршивец… – У скорбящего отца практически сел голос. – Вот, что называется, сапожник без сапог. Обо всех знаю, а вот о собственном сыне… Избаловали в детстве… Да, майор. – Он с натугой сглотнул, взял себя в руки. – Предвосхищаю все твои вопросы. На Взморье у нас дом, куда мы иногда приезжаем, чтобы провести отпуск или если образуется дополнительный выходной. Понятия не имел, что туда намылится Стас. Неужели рассчитывал, что тайное не станет явным? Покрасоваться, видать, решил перед девчонкой… Нормальный он был парень, майор, не хам, не грубиян, к людям нормально относился. Разве что малость самоуверен, но это обрубается с годами… Не знаю, чем могу тебе помочь, Светлов. Об их маршруте не имею понятия, про Людмилу – никакой информации. Разговаривал с ней – она и слова нормального сказать от страха не может… Молодец она, конечно, убежала, только пользы вам от нее, похоже, ноль… Есть еще вопросы, Светлов? Работай, потребуется помощь – обращайся через Мелентьева… Ну, все, пора, хочу еще раз забежать в морг, побыть со Стасом… – Похоже, этот мужчина так до конца и не верил, что остался без сына.

Мелентьев облизнул пересохшие губы, судорожно кивнул. Чекист удалился с неестественно прямой спиной.

– Вот черт, попали в переплет… – прошептал Мелентьев, утирая платком пот со лба. – Теперь комитет над нами нависнет – мама не горюй… Это еще цветочки, через полчаса в горком вызывают – это явно по поводу Волынского, а через два часа разговор с начальником краевого УВД… Ты понимаешь, майор, что если не выйдем в ближайшее время на преступников или если допустим еще одно нападение…

«То все – мучительная смерть», – пронеслась мысль.

– Я прекрасно понимаю создавшуюся ситуацию, Василий Федорович. Если не возражаете, я хотел бы поговорить со свидетельницей. Надеюсь, ее не в камере держат?

Свидетельница находилась в одном из пустующих помещений в глубине коридора. У окна торчал милиционер – в некотором роде конвоир.

– Чаю на двоих принеси, – буркнул Андрей. – А лучше кофе. И что-нибудь поесть – бутерброды, печенье. Сдается мне, что вы забыли покормить ценного свидетеля.

– Да предлагали ей, – возразил милиционер. – А она ни в какую. Кусок, говорит, в горло не лезет.

– И все же принеси. Да не жадничай. И поторопись, товарищ, я жду.

Милиционер вернулся с подносом через несколько минут. Майор курил у окна, наблюдая, как за оградой кипит городская жизнь. В переулке работала выставка цветов. Бегали девчушки в сарафанах и легких платьишках. Прошла компания длинноволосых стиляг – или хиппи, как они себя называли. «Дети цветов», тянущиеся к солнышку. Явление исключительно буржуазное, в Советском Союзе просто невозможное. А вот ведь находились представители молодежи, копировали эту, с позволения сказать, культуру. Одевались не пойми во что, отращивали волосы до пояса, а чтобы не злить учителей, деканаты и прочие трудовые коллективы, прятали их под головными уборами и затягивали лентами. Странный народ – ведь знают, что рано или поздно попадут в милицию, где сотрудники и сокамерники выбьют из них дурь, а все равно выставляют себя. И ведь трудно что-то предъявить этим «деткам цветов», кроме унижения на людях своего человеческого достоинства…

– Давай сюда, – он отобрал у милиционера поднос, коленом открыл дверь, да еще и пошутил, войдя в комнату: – Обслуживание номеров, граждане отдыхающие…

Девушка съежилась. Она сидела на потертом кожаном диване, обнимала себя за плечи. Людмила Ключевская была подавлена, испуганно смотрела на посетителя. Чувствовались излишняя впечатлительность и тонкая душевная организация. Ей было лет девятнадцать-двадцать, невысокая, худенькая, со светло-русыми волосами, обрезанными по плечи. Лицо миловидное, большие зеленые глаза – в них прочно обосновался страх. Она настороженно следила за перемещениями майора. Он понимал ее метания – на ее глазах убили друзей, сама спасалась бегством, вырвалась, можно сказать, из самых клешней, провела ночь в мучительных условиях. Вроде не заболела, хотя выглядела неважно. Значит, не такое уж и дохлое «растение». Она куталась в шерстяной плед, ее пальцы дрожали.