Чтение онлайн

Как видно из свидетельств источников, разорив и разграбив страну во время первых набегов, монголы продолжали и впредь систематически обирать народ. При сборе податей, так же как и при завоевании края, татаро-монгольские завоеватели опирались на правящую верхушку местного населения, видя в ней проводника своей податной политики.

Однако это не значит, что все феодалы были обласканы и почитались монголами. Часто бывали случаи, когда представители господствующих классов Армении волею обстоятельств восставали против завладевших их вотчинами монголов. Источники рассказывают о них и о трагическом исходе их выступлений, когда смельчаки поплатились жизнью [55] . Так обстояли дела в исконной Армении.

Меж тем Киликийское армянское царство не подверглось ужасам монгольских набегов и монгольского владычества. Однако военные успехи монголов и их быстрое продвижение не могли не обеспокоить правителей Киликийского государства, которые не мешкая установили дипломатические отношения с державой завоевателей. Начались предварительные переговоры. Позже, в 1248 г., брат киликийского царя Хетума, Смбат, отправился в далекий Каракорум к Гуюк-хану, где ему был оказан милостивый прием и пожалованы грамоты. А спустя несколько лет в Орду к Батыю и Мункэ-хану отправился сам царь Хетум. Результатом четырехмесячного путешествия и пятидесятидневного пребывания армянского царя в ставке великого хана явились грамоты, дарованные великим ханом царю, «дабы никто не смел притеснять его и страну его» (стр. 367). Царь получил также грамоту, освобождавшую повсеместно церкви от налогов.

Таким образом, если официально Киликийское армянское государство сохранило независимость и самостоятельность внутренней жизни, то визиты киликийских правителей в Орду и полученные ими грамоты как бы подтверждали определенную зависимость этого армянского царства от Орды. Хотя Киракос Гандзакеци и не говорит ничего об обязанностях перед монголами, взятых на себя Киликийской Арменией, однако исследователи подчеркивают, что она, по свидетельству иноязычных источников, подчинялась монголам и платила им дань [56] .

Набеги татаро-монгольских орд и завоевание ими Армении нанесли экономике страны незаживающие раны. Как известно, «когда завоевателем является менее культурный народ, нарушается... ход экономического развития и подвергается уничтожению масса производительных сил» [57] .

В условиях неслыханной феодальной эксплуатации в стране, завоеванной монголами, где кризис экономической, политической и культурной жизни все более углублялся, народ не мог не проявить своего недовольства существующим положением вещей. И у Киракоса Гандзакеци читатель найдет обильный материал по общественному движению в Армении периода татаро-монгольского нашествия и первых десятилетий завоевания.

Как подчеркивают исследователи, современники наряду с бедствиями внешними отмечают в этот период бедствия также внутренние — «непокорность народа» [58] . В труде Киракоса Гандзакеци тоже можно найти отзвуки народных волнений. Но если о бедствиях страны в связи с нашествием кочевников Киракос Гандзакеци говорит открыто и громко, рассказывает о трагической судьбе армянского народа в традиционной форме плача, то в главах, посвященных внутренним волнениям, его голос звучит сдержаннее и глуше, факты описываются суше, события и лица клеймятся с позиции официального представителя церкви. Одна из глав «Истории Армении» называется «О Давиде-обольстителе». Главу Киракос Гандзакеци начинает предсказанием конца света, в связи с чем, как он говорит, умножаются предтечи антихристовы, а также предзнаменования и всякие чудеса. Затем он приводит, причем с чужих слов, примеры этих чудес, имевших место в 1250 г. И уже после этого рассказывает: «Но вот что действительно случилось, так это то, что в тот год явился какой-то заблудший по имени Давид, движимый... бесовскими духами» (стр. 198).

Затем следует история Давида, мельника из селения Тцар, близ оз. Севан. В свое время движение, связанное с его именем, взволновало многих его современников. Из описания Киракоса, где переплетаются рассказы об авантюрных устремлениях Давида и невежестве окружающего населения и, что важнее, явственно чувствуется готовность народа откликнуться на любое проявление протеста против существующих порядков, все же довольно четко прослеживается история этого волнения.

Даже по изложению Киракоса Гандзакеци видно, что волнения в районе Севана приняли довольно широкий размах. Именно этим объясняются меры, принятые иерархами армянской церкви. Ванакан послал Давиду «обличительное послание» и отлучил от церкви всех его последователей (стр. 326). Подобно Ванакану поступили ахпатский епископ Амазасп и сам Киракос Гандзакеци. В Тцар приехали высокопоставленные церковные чины с большой свитой священнослужителей. Но на защиту проповедника из Тцара встал народ.

Историк рассказывает о всемерной поддержке народом «обольстителя» Давида, его готовности помочь последнему даже путем вооруженного нападения на представителей церковной власти. Любопытно следующее обстоятельство: провозгласив себя потомком царской династии Аршакидов, Давид объявил народу, что один из его сыновей должен стать царем армянским, а другой — католикосом и так, с помощью его семьи, должно быть претворено в жизнь видение католикоса Саака о восстановлении армянского царства [59] .

Есть в «Истории Армении» также краткое повествование о волнениях в Сюнике. Киракос Гандзакеци, верный себе, говорит об этих волнениях весьма лаконично. Рассказав, что при католикосе Анании Мокаци (943—967) в Сюнике «объявился некий епископ по имени Иакоб, который стал вводить новшества в язык и обряды», он приводит примеры этих нововведений, в числе коих было и требование к нижестоящим церковным чинам не делать подарков вышестоящим.

Затем констатируется: «Он (Иакоб) обрушил на страну... бессмысленные речи, поднял повсеместную смуту во имя нововведений... » В Сюник был вынужден приехать католикос, увещевавший непокорных «оставить бессмысленные и суетные речи». Киракос сообщает, что «взбунтовавшегося против католикоса» Иакоба поддерживали его земляки и, главное, владетельные князья сюникские. Все они были преданы анафеме (стр. 80) [60] .

Сквозь лаконичность повествования и стремление Киракоса. представить события как ничего не значащие, «бессмысленные и суетные речи», все же проступает облеченное в религиозную форму проявление недовольства и протест народа. Историк добросовестно констатирует факты такими, какими он их видит. Понятно, что, являясь представителем армянской апостольской церкви [61] и, по всей вероятности, не рядовым, он должен был оценивать всякие проявления общественного недовольства со своих классовых позиций. Однако даже его субъективная интерпретация позволяет составить довольно ясное представление об этих волнениях: их социальном содержании и направленности, размахе и последствиях.

Столь важным событиям, взволновавшим современников и вынудившим принять в них участие самых высокопоставленных и влиятельных церковных деятелей Армении (католикоса Ананию Мокаци — в случае с епископом Иакобом и вар-дапета Ванакана и других — в истории с мельником Давидом), Киракос отводит сравнительно мало места. Зато идеологическим вопросам, связанным с апологией армянской апостольской церкви, толкованию важнейших богословских проблем он уделяет несколько довольно пространных глав. Имеются в виду главы, где излагается так называемый символ веры армянской церкви, даются толкование его различными представителями этой церкви, споры с оппонентами (греческой церковью) и доказательства своей правоты, канонические повеления и циркуляры католикоса (некоторые из них являются документами, которые автор включил в свое повествование в готовом виде). Кроме глав, в которых обсуждаются и излагаются богословские, христологические «проблемы» того времени, много места в книге уделяется жизнеописанию прославленных духовных деятелей, приводится перечень известных вардапетов, дается краткая хроника монастыря Нор Гетик.

Все эти главы, представляя несомненный исторический интерес [62] , звучат как утверждение и пропаганда христианства армяно-григорианского толка и направлены против политической и религиозной экспансии извне [63] .

Все исследователи подчеркивали «простоту и удобопонятность» слога Киракоса Гандзакеци, отсутствие у него «риторического красноречия». Однако не всегда это почиталось достоинством автора [64] .