Чтение онлайн

С них всегда приходится брать такие клятвы, прежде чем рассказывать нечто,насыщенное чувством, иначе они способны наложитьна себя руки; во всяком случае, я всю жизнь только об этом и слышу. Онисчитали себя виноватыми за то, что стряслось с миром — так я, во всякомслучае, тогда думал. А иногда меня посещала мысль, что мы для них все равночто тигры для нас: сильные, полные жизни красавцы, ранящие их самим фактомсвоего существования.

— Ты когда-нибудь видела тигра? — спросил я ее.

— На картинках, — ответила она.

— Нет, близко — так, чтобы до тебя долетал его запах.

Это предположение ее как будто взволновало: она замигала, поджала губы ипокачала головой.

— А я видел: этой ночью, совсем рядом. В каких-то двадцати—двадцати пяти футах.

И я начал расписывать дикую животную красоту, от которой останавливаетсясердце, силу, потрясшую меня, и все, что произошло в результате между мной иКелли. Было видно, что мои слова причиняют ей боль: ее костлявые пальцысжались в кулаки, лицо напряглось; но я не мог остановиться. Мне хотелось еезадеть, заставить почувствовать себя такой же незначительной, никчемной,каким я чувствовал себя в присутствии тигра. Я знал, конечно, что этонесправедливо. Даже если Капитаны несли ответственность за то, как все вмире обернулось, тигры — не их вина; я был уверен, что либо тигры, либо ещекакие-нибудь твари вроде них существовали всегда, чтобы люди не забывали, накаком они свете.

Когда я закончил, она сидела, вся дрожа и откинувшись как можно дальше,словно мои слова стали тараном, вколотившим ее в спинку кресла. Онаоглянулась и, поняв, что помощи ждать неоткуда, опять уставилась на меня.

— Это все? — осведомилась она.

— Зачем вы с нами беседуете? — спросил я после паузы. — Ведь вам это явно нев радость.

— Радость? — Это понятие ее озадачило. — Вы — наша жизнь.

— Как же это получается? Мы не знаем ваших имен, никогда не видим васпо-настоящему...

— Разве все, что имеет важность для жизни, всегда находится рядом?

Я поскреб в затылке. Возразить было нечего. Но мне хотелось увидеть ее вновом свете, понять, какой мир скрывается за этой бледной маской.

— Но нас вам хочется всегда иметь под рукой, не так ли?

— Почему ты так думаешь?

— Такая уж у меня теория.

Она приподняла брови.

— Видишь ли, — объяснил я, — вы заставляете нас жить самым малым, но когдакому-то хочется чего-нибудь новенького, вы разрешаете попробовать, еслитолько замах не слишком велик. Как я понимаю, вы хоть и позволяете намдвигаться вперед, но очень медленно.

Она сузила глаза и промолчала.

— В свое время я со многими из вас говорил, и у меня появилась догадка, чтовы не любите сами себя и не хотите, чтобы мы это замечали — во всякомслучае, пока мы достаточно не окрепнем, чтобы смириться с тем, что выскрываете.

— Предположим, так оно и есть, — сказала она. — Как бы вы тогда к намотносились?

— Наверное, почти так же, как сейчас.

— Как именно?

— По правде говоря, мне нет до вас особого дела. Ведь вы — всего лишь лица сголосом, лишенные подлинной загадочности, в отличие, скажем, от настоящегоБога. Вы — вроде дальней родни, никогда не приезжающей погостить, которуюникто и не ждет на свои семейные сборища.

Подобие улыбки приподняло уголок ее рта. Мне показалось, что ей понравилсяответ — понятия не имею, чем.

— Что ж, — вздохнул я, вставая и берясь за винтовку, — приятно былопоболтать.

— До свидания, Роберт Хиллард, — сказала она.

Меня разозлило, что она знает мое имя, а я ее — нет.

— Почему бы вам не называть себя по именам, черт возьми?

Она снова чуть было не улыбнулась.

— А ты еще утверждаешь, что в нас нет никакой загадки.

Днем я работал в гидропонной оранжерее — длинном низком помещении изсветозвуконепроницаемых панелей и пластмассы. Здание находилось через двеулицы от больницы. Оранжерея была моим увлечением: мне нравилось дышатьздешним густым воздухом, смешивать удобрения, поливать грядки и расхаживатьмежду ними, любуясь зелеными проростками. Здесь я сочинял песенки, напевалих себе под нос и забывал обо всем на свете. Ночи я проводил с Кири. Ейпредстояла дуэль, и она усиленно набиралась того особенного свирепогоспокойствия, которое помогало ей в схватке. Дуэль должна быть не смертельной— от таких забав она отказалась после рождения Бреда, однако и при сражении«до первой крови» можно получить серьезные ранения, а настроена она быласерьезнее некуда. Кири была одной из лучших дуэлянток. Уже много лет она незнала поражений, но теперь, на четвертом десятке, должна была тренироватьсяусиленнее, чем прежде, чтобы оставаться на высоте. Во время тренировок лучшебыло держаться от нее подальше: она не давала мне пикнуть и вообще быласлишком воинственно настроена. Меня несколько раз подмывало заглянуть кФорноффу и проведать Келли, однако я держался. Кири нуждалась во мне, к томуже я знал, что скоро она бросит свои дуэли и будет нуждаться во мне ещебольше. Поэтому всякий раз, когда ей требовалось одиночество, я бралвинтовку и забирался на северную стену каньона с намерением подстрелить паруобезьян. Северная стена выше южной, где обычно скапливались обезьяны, иотрезана от их стойбищ глубокой пропастью, которую мы нашпиговаливзрывчаткой и всяческими ловушками. Обезьян можно как следует разглядеть спротивоположной стороны, только когда они принимаются танцевать вокруг своихкостров, но на таком расстоянии для меткого выстрела требуется везение. Какни странно, смерть соплеменников ничего для них не значила: они не прерывалисвоих танцев.

Однажды я отправился на северную стену с Бредом, долговязым тринадцатилетнимпарнем, походившим на Кири черными волосами и худым ястребиным лицом. Мызасели за камнями, положили винтовки на колени и стали с наслаждениемвдыхать ночной воздух. Погода стала чуть более теплой, небо прояснилось,звезды мерцали с такой силой, что, казалось, вот-вот упадут. Тишина былатакой, что в ушах начинало звенеть. На южной стене горели костры, но обезьянне было видно, поэтому мы с сыном повели беседу о разной всячине.

Вскоре перед кострами появилась целая куча обезьян и запрыгала, как ожившиекуклы из черной бумаги. Мы открыли по ним пальбу, но без видимогорезультата. После очередного выстрела Бреда одна обезьяна шлепнулась,покатилась по земле и исчезла из виду. Я неоднократно наблюдал такие падения— они были частью танца. Однако это было удобной возможностью укрепитьуверенность Бредли в своих силах. Я сгреб его за плечи и крикнул:

— Черт! По-моему, ты попал!

Через три дня Клей Форнофф превратился в Плохого Человека. Все именно этогои ожидали после того как он показал, на что горазд, с Синди Олдред, старшейсестрой Хейзел. Клей умасливал ее и сманивал с собой на равнину; Синди ненужно было особенно долго уговаривать, потому что репутация у нее была нелучше, чем у сестрицы, но даже ей требовалась ласка. От грубого обращенияона заартачилась, и тогда Клей потерял терпение: он поколотил ее, затащил вкусты и там попытался над ней надругаться. На следующий день Синди выдалаего, и он не стал отпираться. Ему грозила серьезная кара, но Синди проявиласнисхождение — возможно, у него имелось против нее какое-то оружие,остановившее занесенную руку: она попросила, чтобы его помиловали, и Клейотделался предупреждением. Это означало, что отныне он будет под строгимнаблюдением, и любая его оплошность неминуемо приведет к изгнанию в пустынюбез шанса на возвращение.

Дело было в полнолуние. Луна превратилась в чудовищный золотой шар,разбухший сверх всякой меры; в ее свете каньон сиял так, словно сампревратился в источник света. Я прогуливался с Бредом и как раз находилсяперед лавкой Форноффа, закрывшейся пару часов назад, когда услыхал внутрикакой-то шум. Лошади, стоявшие поблизости в загоне, взволнованно перебиралиногами. Я велел Бреду оставаться позади и осторожно завернул за угол, державинтовку наготове. Какая-то тень метнулась к загону. Я прицелился и задержалдыхание. Однако прежде чем спустил курок, Бред схватился за ствол.

— Это Клей, — прошептал он.

— С чего ты взял?

— Я его узнал.

— Тем хуже для него: воровать из отцовской лавки! — Я снова поднял винтовку,однако Брел опять отвел ствол, умоляя меня не стрелять.

Тень миновала загон, где лошади, в глазах которых отражался лунный свет, ужебегали по кругу, словно угодили в водоворот.

— Пошли, — позвал я Бреда. — Я не буду стрелять.

Тень прижалась к стене лавки по соседству с загоном. Я толкнул Бреда заугол, прицелился и негромко произнес:

— Не вздумай шелохнуться, Клей Форнофф.

Клей как воды в рот набрал.

— Выйди на свет, чтобы я тебя видел, — приказал я, — не то пристрелю!

Он повиновался. Это был мускулистый светловолосый балбес, лет на пять-шестьстарше Бреда; на нем был овчинный тулуп, приобретенный папашей вУиндброукене. У него были капризные пухлые губы, широко расставленные глазана смазливой физиономии; в руках он держал дробовик и несколько коробочек спатронами. Его длинные волосы развевались на ветру.